Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Про этот мост Климов когда-то читал. Одна строчка в мемуарах комдива: сапёр взорвал мост вместе с танком. Фамилию сапёра он тогда не запомнил.

Теперь запомнил.

Редин вылез из кустов, отряхнул колени и закурил. Руки у него не дрожали.

— До последнего танка, — сказал Кулагин с уважением.

— Последние ещё будут, — кивнул Редин на тот берег. — А этот так… — Он махнул рукой.

Около полудня над рекой появился самолёт. Один, высоко. Медленный, с крылом над кабиной. Ходил кругами над мостом, над склоном, над полем. Не стрелял и не бомбил. Смотрел.

Климов задрал голову, прикрыв глаза ладонью:

— Рама. Сейчас начнётся.

Кулагин тоже задрал голову.

— Какая ж это рама, товарищ старшина? Это костыль. Вон, ноги торчат.

Климов посмотрел ещё раз. Один фюзеляж, неубирающиеся стойки шасси. У рамы две хвостовые балки, перепутать трудно. А этот — костыль. Прокололся на ровном месте.

— На сборах так называли, — привычно свалил странность Климов.

— Это на каких сборах самолёты рамами зовут? Где окна стеклят?

— Где много болтают.

Климов побежал к Громову. Лейтенант уже стоял в окопе и смотрел на самолёт в бинокль.

— Корректировщик, товарищ лейтенант. Если нашу позицию засёк, скоро по нам ударят. Разрешите увести людей в запасные.

Громов опустил бинокль. Посмотрел на окопы, потом на поле позади.

— Уводите. Наблюдателей двоих оставить. В щелях у воды.

Артиллерия ударила через двадцать минут. Снаряды легли по склону, точно по первой линии, и пошли вдоль неё, раз за разом. Склон затянуло дымом и пылью. До запасных тоже долетали осколки. Бойцы вжимались в землю, но главные разрывы оставались впереди.

Кулагин лежал в неглубокой канавке рядом с Жуком и смотрел, как перепахивает их окопы.

— Немцам, значит, — задумчиво протянул он. — Понял.

— Ты, Красавица, с первого раза ничего не понимаешь, — подколол Жук. — С десятого — пожалуйста.

Через полчаса огонь оборвался. Наблюдатель у воды махнул рукой: на том берегу шевелились немцы. Громов дал команду возвращаться. Климов вскочил первым.

— На старые! Бегом!

Около трёх из-за реки заработали миномёты. Мины падали по склону и в воду, поднимая белые фонтаны. Потом пошли дымовые. Густой дым поплыл над рекой вниз по течению, к плёсу.

— Жук! — крикнул Климов. — К Рябухину, на отмель!

Жук уже бежал, пригибаясь, с пулемётом на плече. Кулагин гремел дисками следом.

Внизу у ивняка застучали винтовки, потом пулемёт Жука. Из дыма выплывали низкие, серые резиновые лодки, по пять-шесть человек в каждой. Гребли быстро и молча. Рябухин открыл огонь, когда лодки вышли из дыма на середине реки. Первая лодка осела и закружилась на течении. Вторая перевернулась. Третья ткнулась в отмель, немцы выпрыгнули в воду по колено. До берега добежали двое. В ивняке их встретил Рябухин со своими.

Короткая стрельба, удары, крик. Потом тишина.

Громов отправил Чижова к Рябухину с приказом: держать отмель до темноты. Чижов, низко пригибаясь и петляя, побежал через луг. Немцы с того берега заметили его на середине. Мина легла совсем рядом. Чижов кувыркнулся, сел, попробовал встать и снова сел.

Ближе всех оказался Климов. Пополз к нему по лугу, вжимаясь в траву. Над головой с того берега дважды прошла очередь.

Чижов сидел и держался за бедро. Между пальцами текло тёмное.

— Ложись, — сказал Климов и повалил его на бок.

Кровь шла непрерывно и быстро пропитывала штанину. Климов прижал рану перевязочным пакетом. Не помогало. Тогда он стянул с Чижова ремень и затянул выше раны. Кровь перестала сочиться сквозь повязку. Климов достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и клочок бумаги. Записал время, сунул бумажку под ремень.

— Это зачем? — Чижов смотрел на него круглыми глазами.

— Чтобы врач знал, когда затянули.

— Товарищ старшина, а приказ? Рябухину?

— Передам.

— Вы не так передадите. — Чижов вдруг вытянул шею, и из него полез сухой, ровный голос ротного: — «Рябухину. Держать отмель до темноты. Без суеты». Вот так надо.

— Учту, — сказал Климов. — Лежи тихо. Сейчас вытащу.

Климов волоком дотащил Чижова до окопа, за воротник гимнастёрки. Чижов всю дорогу ругался. Голосом ротного, но такими словами, которых от ротного никогда не слышали.

В окопе Рыжов сидел на дне и держался за плечо. Рукав набух кровью — мина ударила в бруствер.

— Кашу так и не доел, — пожаловался он.

Мохов занялся ранеными. Климов доложил Громову, что Чижов не дошёл. Второго связного ротный отправил по оврагу. Тем же оврагом подогнал повозку Буров. Чижова уложили на солому. Рыжов залез сам, держа руку на весу.

— Дядя Федя, гони, — поторопил Чижов голосом ротного.

— Гнать будешь у себя на свадьбе, капитан херов, — ответил Буров и тронул вожжи.

Повозку Буров вёл оврагом, не торопясь. Бледный Чижов лежал на соломе и говорил не переставая. Про то, как бежал. Про мину. Про то, как старшина тащил его за шиворот. Рыжов сидел на краю, держался здоровой рукой за борт и молчал. На кочках ругался.

— Ты, Сеня, помолчи, — посоветовал Буров. — Кровь гоняешь.

— Не могу я молчать, дядя Федя. Меня ж первый раз.

— Ну, говори тогда. Только тише.

Буров слушал вполуха. Думал про Кольку.

Сосновка и Выселки стоят через речку. Колька мальцом бегал за Буровым в ночь, коней пасти. Потом вырос, ушёл в армию, остался на сверхсрочную. Домой приезжал редко. А три года назад не приехал совсем. Тогда, когда приехать было надо. Буров про это помнил и вслух не говорил. Не его дело.

После того Колька и засох. С людьми через губу, язык как бритва. В роте его боялись и не любили, и Колька, похоже, сам того хотел.

А теперь другой. Тихий, говорит мало, делает много. Людей не дёргает. Чижова вон из-под мин вытащил. Прежний тоже вытащил бы, трусом Колька никогда не ходил. Только потом обложил бы: зачем по лугу дураком бегал.

И письма. Мамкины письма Колька раньше держал на дне мешка, под котелком. Буров сам видел, как прятал. А теперь носит в нагрудном кармане. У сердца.

Смерть рядом прошла, рассудил Буров. Засыпало его в воронке по макушку. Полежал в земле — и встал другим. Бывает. У них в Выселках деда Митрофана молнией в поле положило — так дед завязал и потом сорок лет в рот ни капли.

Медпункт стоял в сарае на краю деревни. Зорина вышла навстречу, вытирая руки. Глянула на Рыжова, кивнула санитару. Наклонилась над Чижовым и сразу нашла бумажку под ремнём.

— Это кто писал?

— Старшина, — гордо сказал Чижов. — Он меня с луга тащил.

Зорина повертела бумажку, посмотрела время. Подняла глаза на Бурова.

— Он с рукой ко мне прийти должен. Завтра утром. Напомните ему.

— Если немцы раньше не придут, Анна Сергеевна.

— Всё равно передайте: жду.

— Передам, — сказал Буров.

Придёт Колька, когда немцы кончатся, подумал он, разворачивая лошадь. А немцы, похоже, кончаться не собирались.

Около пяти прилетели пикировщики. Шесть машин, крылья изломаны книзу, из-под брюха торчат колёса в обтекателях.

— В щели! — закричал Климов.

Первый перевалился на крыло и отвесно пошёл вниз с воем. Вой рос, и рос, и не кончался. Бомба легла у разрушенного моста, подняв столб воды. Второй пошёл следом. Третий.

Гуревич стоял в окопе рядом с Климовым и стрелял. Бойцам выдали бронебойно-зажигательные патроны для стрельбы по самолётам. Политруку досталось двадцать. Он целился в пикировщик, выходящий из пике, и жал на спуск. Пикировщик уходил вверх невредимый. Гуревич передёргивал затвор и стрелял снова.

Климов смотрел не на самолёты. На Гуревича. Перед каждым выстрелом политрук зажмуривался и дёргал спуск всей кистью. Ствол прыгал вниз и вбок. Пули уходили в божий свет.

Пикировщики отбомбились и ушли. На склоне дымились две воронки, кого-то несли к оврагу на плащ-палатке.