Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Кулагин и Долгов нырнули обратно в трубу.

Немецкая пехота подниматься больше не стала. Отползала по канаве назад, к грузовикам, оставляя своих. Через полчаса грузовики развернулись и ушли за поворот.

Климов смотрел на горящий танк. Две бутылки на один танк. Ещё две лежали у Долгова в сумке, и других уже не будет. В книжке про это стояла одна строчка: бутылки у дивизии кончились в первых числах июля. Строчка оказалась точной.

Кулагин приполз от трубы канавой, грязный по уши, с илом в волосах. Подошёл к пулемёту, сел рядом с Жуком и долго молчал. Это было на него не похоже.

— Не причесал? — поинтересовался Жук.

— Кинул.

— Со второго раза.

— Со второго. — Кулагин подумал. — Зато на решётку.

Жук хмыкнул и подвинул ему свою флягу.

Громов пришёл с левого фланга, где стояла сорокапятка. Посмотрел на горящий танк, на Кулагина с илом в волосах.

— Бутылки? — коротко спросил он.

— Две осталось, товарищ лейтенант. Больше не будет.

Громов застегнул верхний крючок, хотя тот и так был застёгнут.

— Значит, дальше без них, — подытожил он. — Гранаты?

— По одной на брата. У кого две — тот богач.

Громов кивнул и ушёл обратно, к сорокапятке.

К вечеру на лугу между опушкой и шоссе объявилась корова.

Откуда она взялась, не знал никто. Рыжая, с белым пятном на лбу, она стояла метрах в двухстах от опушки, у самой канавы, и мычала. Левую заднюю ногу корова держала на весу. Немцы сидели за насыпью, в полукилометре дальше по шоссе, и тоже, наверное, смотрели.

Рота глядела на корову молча. Шестой день без кухни.

— Пропадёт скотина, — проронил Буров.

— Немцы её первыми возьмут, — возразил Кочетов. — Ночью.

— Немцы её подстрелят, — поправил Буров. — А брать не пойдут. Им к нам ближе, чем нам к ним.

Буров посмотрел на старшину. Климов посмотрел на луг. Двести метров открытого места, канава, насыпь, пулемёт за насыпью.

— Я схожу, Коля, — решил Буров. — Меня скотина послушает. А вас она испугается.

— Убьют.

— Корова большая, а я — маленький.

Жук уже поворачивал пулемёт к насыпи. Климов прикинул, сколько у Жука лент, и кивнул.

Буров снял с повозки вожжи, достал из-за пазухи половину чёрствой горбушки, последнюю. Гнедую поручил Власову:

— Держи. Не отпускай. Она без меня дурит.

Власов взял повод и встал рядом с гнедой. Ни о чём не спросил.

Буров пошёл к корове не пригибаясь, медленно, по-хозяйски. По лугу, как у себя на выгоне. Что-то негромко и ласково говорил на ходу. Корова повернула голову и перестала мычать.

За насыпью тоже, видно, удивились. Секунд двадцать никто не стрелял.

Буров дошёл до коровы, протянул горбушку. Корова потянулась к хлебу. Буров накинул ей на рога вожжи, погладил по шее и повёл к лесу.

Тут немцы опомнились. С насыпи ударил пулемёт. Очередь прошла по траве метрах в пяти перед Буровым. Корова дёрнулась, Буров повис на вожжах.

Жук ответил сразу, длинной, по вспышкам. Пулемёт за насыпью захлебнулся.

Буров не побежал — встал за корову, загородившись ей от пулемета, и повел дальше. Корова шла на трёх ногах, мотая головой.

Немецкий пулемёт ударил ещё раз, уже выше. Пули ушли в лес над головами. Жук дал ещё одну очередь, короче.

Через десять минут Буров завёл корову за деревья. Там у неё подогнулись ноги, и она легла.

— Ногу ей осколком перебило. — Буров ощупал скакательный сустав. — Не жилица.

Власов подвёл гнедую и отдал повод хозяину.

— Не дурила, — доложил он. — Только всё на луг смотрела. За тебя, Фёдор, переживала.

— Она за корову переживала, — проворчал Буров. — Баба, что с нее взять.

Буров долго стоял над коровой, потом вынул нож.

— Отвернитесь, — попросил он тех, кто стоял рядом. — Нечего.

Отвернулись все, кроме Мкртчяна. Мкртчян стоял и смотрел на шкуру.

— Фёдор, — сказал он, когда всё кончилось. — Шкуру мне.

— Зачем тебе?

— Подошвы. — Мкртчян посмотрел на ноги роты чуть ли не с нежностью. — На всех хватит.

Варили в котелках, на маленьких кострах в овраге, где дым уходил под ёлки. Мясо было жёсткое и несолёное, потому что соль кончилась ещё у Березины. Ели обжигаясь и молча, а потом, когда в котелках показалось дно, сразу заговорили.

Громову котелок Буров принёс сам. Лейтенант ел сидя на пне, застёгнутый на все пуговицы, и мясо резал ножом на крышке котелка, мелко и аккуратно.

— Комбату доложу, — сообщил он, облизав ложку, — пятая рота подбила танк и взяла трофей. Рогатый.

— А про шкуру? — встрял Кулагин.

— Про шкуру не доложу — вдруг отберут? Мкртчян обидится.

Под ёлкой, накрыв голову чьей-то шинелью, спал Нечаев. Спал он, как всегда, когда выпадала минута, глубоко и спокойно. Кочетов ходил между кострами и искал свою шинель.

— Ты на Нечаева посмотри, — подсказал кто-то.

Кочетов посмотрел. Постоял над Нечаевым. Махнул рукой и сел к костру без шинели.

Долгов сушил у огня гимнастёрку. Из кармана выпал сложенный вчетверо листок, серый, исписанный карандашом с обеих сторон. Буров поднял его, развернул к огню и прищурился.

— «Первое», — прочёл он с выражением. — «Женщине говорить про глаза. Про другое не говорить, пока сама не спросит».

Долгов дёрнулся. Буров отвёл руку с листком подальше.

— «Второе. Если смеётся — хорошо. Если смеётся над тобой — тоже хорошо, значит, смотрит». «Третье. На танцах первым не приглашать. Стоять у стенки и смотреть грустно». — Буров опустил листок. — Миша. Это кто ж тебя научил стоять у стенки?

Долгов молчал и горел ушами ярче костра. Весь овраг смотрел на Кулагина.

— А что? — Кулагин развёл руками. — Работает.

— У стенки? — переспросил Буров. — На тебе, может, и работает. Ты у стенки сам как картинка. А Мишка у стенки — как оглобля. Его за стенку и примут.

Овраг лёг от хохота. Даже Рябухин засмеялся, хрипло, коротко, и тут же перестал. Буров сложил листок обратно и вернул Долгову.

— Береги, — посоветовал он серьёзно. — Пункт первый хороший. Остальное выкинь.

Долгов спрятал листок за пазуху.

Климов сел на бревно у крайнего костра, вытянув больную ногу.

Жук сидел на том же бревне с краю. Посмотрел на старшину, на его пустые руки. Достал из нагрудного кармана шиловский кисет, туго набитый, развязал и протянул.

Климов взял. Свернул самокрутку, вернул кисет. Жук спрятал его обратно и подвинулся на бревне, освобождая место. Кулагин, не дожидаясь, подвинулся с другой стороны.

Климову вдруг стало тесно и тепло. Привычно свалил это на костёр.

Махорка была крепкая, сырая, драла горло. Шиловская. Жук молча курил рядом.

Буров подсел к огню последним. Долго ворошил угли палкой. Потом проговорил между прочим, не поворачивая головы:

— Мать твоя, Коля, корову продала. Ещё по весне. Мне Нюрка писала, в мае.

Климов не сразу понял, что речь о нём.

— Зачем? — вырвалось у него.

— Одной тяжело. Сено косить некому. — Буров ткнул палкой в уголь. — Звёздочку. Помнишь Звёздочку? Ты её тёлкой с выгона на верёвке таскал, перед самой армией. Упиралась, а ты тянул.

Климов не помнил. Тело откликнулось на кличку коротко и больно — запахом хлева, тёплым боком под ладонью. И сразу стыдом, тем же самым, что у Рябухина в сторожке.

— Помню, — соврал он.

Буров кивнул и больше ничего не сказал.

Ночью Климов обходил посты. У последнего костра, на отшибе, сидели двое: Гуревич и Рябухин.

Гуревич держал у огня листок, затёртый на сгибах до прозрачности. Читал вполголоса, медленно, разбирая чужой почерк. Рябухин сидел рядом, закрыв глаза, и слушал.

— «…а Валька наша уже ходит, за лавку держится и ходит. И всё к двери. Ждёт, наверное. Я ей говорю: папка на войне…»

Гуревич поднял голову и увидел старшину.

На мгновение они встретились глазами поверх огня. Гуревич не остановился и голоса не повысил. Только чуть заметно повёл подбородком: иди.