Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

— Говорил я тебе — дорогой надо, — буркнул Кочетов.

— Дорогой я бы вышел на немецкий бронетранспортёр, — отрезал Рябухин. — В лоб. Ты сам его видел.

— Видел, — признался Кочетов.

— Вот и молчи тогда.

Кочетов так и сделал, потом сел рядом и достал из кармана помятую пачку. Две сигареты. Одну протянул Рябухину.

— Немецкие, — похвастался.

Рябухин взял. Прикурили от одной спички, не глядя друг на друга.

К вечеру рота снялась и пошла на восток вдоль ручья. Рябухин шёл в голове, Кочетов замыкал. Ящик с колотушками ехал у Бурова в повозке, в соломе, на месте бутылок. Буров укладывал его сам, долго и бережно. Ворчал, что всю войну возит только то, что взрывается.

Шли до темноты. Ночевать встали в сосняке на краю болота. Костров не жгли.

Рыжов первым поднял голову и втянул ноздрями воздух. Выражение лица сменилось на растерянное и жадное.

— Мужики, — прошептал он. — Кашей пахнет.

Глава 16

Кашей пахло из глубины леса. А ещё дымом и, совсем чуть-чуть, подгоревшим салом.

— Пшённая. — Кулагин принюхался. — Точно вам говорю. У меня дед такую варил, ни с чем не спутаю.

Рота не спала. Сидели в темноте, втягивали носами воздух и молчали. Рыжов дышал так шумно, что Кочетов дважды на него шикнул.

— Немцы пшёнку не варят, — рассудил Буров. — У них горох.

— А ты откуда знаешь? — усомнился Кулагин.

— Пленный рассказывал. Горох и сосиски.

Климов взял Рябухина и Горелова, все вместе пошли на запах.

Шли минут двадцать, осторожно, по мокрому мху. Запах густел. Сквозь ёлки мигнул низкий прикрытый огонёк. Костёр жгли умело: в овраге, так, что сверху не видно. Над краем оврага шевельнулась тень.

— Стой! Кто идёт? — спросил сиплый злой голос. Русский, значит.

Климов остановился.

— Свои, — ответил он. — Пятая рота триста пятьдесят пятого.

— Пароль! — потребовал голос.

Климов вздохнул. Пароля он не знал и знать не мог: пароли в батальоне менялись каждую ночь, а батальона у пятой роты не было уже вторые сутки.

— Пароля нет, — пришлось признаться. — Отзыва тоже.

В темноте лязгнул затвор. Рябухин рядом тихо выругался. Горелов повернул к оврагу здоровое ухо.

И тут снизу, из оврага, донёсся другой голос, высокий, обиженный и до боли знакомый:

— Пятая⁈ Где вас черти носят⁈ Я по лесу хожу, кричу, а они, значит, гуляют!

Пахомов стоял у полевой кухни с черпаком наперевес и ругался так, будто это не он потерялся, а целая рота. Кухня, закопчённая до черноты, стояла на дне оврага, в котле булькало. Две лошади хрустели овсом из торбы. Вокруг на лапнике сидели и лежали человек двадцать из разных частей. Все чужие, одеты в рваное и грязное.

Осипов сидел ближе всех к котлу, с котелком на коленях.

— Нашлись, — безрадостно заметил он. — Ну всё. Теперь он ещё и вас кормить будет, а мне опять подгоревшее.

Часовой, сиплый сержант с перевязанной кистью, спустился в овраг и встал, не опуская винтовки.

— Сомов, — представился он неохотно. — Сто шестьдесят первая. Ребята мои.

Сомов кивнул на тех, что сидели на лапнике. Половина посмотрела на него, половина на котёл.

История у Пахомова оказалась короткая и с ругательствами. Тридцатого, у моста на шоссе, немцы выскочили на мотоциклах. Обоз побежал кто куда. Пахомов свернул с кухней в лес, Осипов на ходу запрыгнул на передок. Три дня петляли лесами, а лошадей кормили чем попало. Варили в основном как сейчас — в оврагах. По дороге к ним прибивались люди. Последним прибился Сомов со своими.

— Кухня — она как маяк, — объяснил Пахомов. — Дымом пахнет — потому и люди идут.

— И немцы тоже, — заметил Климов.

— Немцы, товарищ старшина, кашу не любят. — Обиделся Пахомов. — Им горох подавай.

Если бы Буров услышал об этом, то остался бы очень доволен.

Через час пятая рота сидела в овраге вперемешку с чужими. Пахомов опорожнил котёл до дна и сразу же заварил второй. Ели молча и жадно. Как только голод немного отошел, заговорили.

Рыжов получил свой котелок третьим. Долго смотрел в него, наконец зачерпнул ложку, сунул в рот и вдруг засмеялся, сам не зная чему. Смеялся с набитым ртом, и пшено полезло не в то горло. Рыжов закашлялся, побагровел, выпучил глаза.

Жук, не вставая, хлопнул его по спине широкой ладонью. Рыжов выплюнул кашу в траву и отдышался.

— Доел, — прохрипел он со слезами на глазах. — Доел, мужики. От самой Волмы ждал.

Мужики грохнули.

Зорина спустилась в овраг позже всех, когда её раненых уже накормили. Остановилась у кухни, посмотрела на Пахомова, перевела взгляд на черпак в его руке.

— Руки, — потребовала она.

— Что — руки? — насторожился Пахомов.

— Покажите, — потребовала Зорина.

Пахомов показал. Руки у него были чёрные от сажи, с трещинами. Под ногтями желтела каша.

— Вы этими руками накладывали раненым? — хмуро уточнила Зорина.

— Я этими руками, товарищ военфельдшер, три дня двадцать человек кормлю! — взвился Пахомов. — В лесу! Без воды! Без соли! Без…

— Ручей в двадцати метрах, — перебила Зорина. — Мыло у Кравца. Идите.

Пахомов открыл рот, посмотрел на Зорину и передумал спорить. Отдал черпак Осипову и пошёл к ручью. Ворчание услышали все: что у них в медицине слишком грамотные развелись, что он с девятьсот двадцатого года повар, что раньше никто не жаловался.

— Раньше дизентерии не было, — бросила ему вслед Зорина.

Осипов стоял у котла с черпаком в руке и улыбался. Первый раз за неделю он стоял у котла, а Пахомов — нет.

Буров спустился в овраг с гнедой и пристроил её у кухни, рядом с лошадьми. Пахомов вернулся от ручья с мокрыми красными руками и сразу увидел.

— Убери. Моим тесно.

— Твоим, — фыркнул Буров. — Твои сено жрут, а возят кашу. Моя раненых возит.

— Каша важнее! — повысил голос Пахомов.

— Вот у Анны Сергеевны и спроси, что важнее. — Не растерялся Буров.

Пахомов покосился на Зорину, но спрашивать не стал. Гнедая осталась у кухни.

Климов приметил одного среди окруженцев — он держался особняком. Худой и опрятный: насколько можно быть опрятным на третий день в лесу. Гимнастёрка застёгнута, подворотничок, пусть серый, но пришит. Ложку перед едой он протёр платком. После еды снова протёр и убрал в чехол.

Буров посмотрел на это, покачал головой и отвернулся.

— Барин, — проворчал он. — Ложку ему платком. У нас в Выселках так ел только поп, и то на Пасху.

Кулагин, проходя мимо, задел вещмешок опрятного носком сапога. Опрятный сразу подтянул мешок к себе.

— Не трогай, — гаркнул он.

— Да я и не трогаю, — отозвался Кулагин. — Я мимо иду.

— Вот и шуруй мимо.

Кулагин остановился. Он не мог пропустить такого разговора.

— Ты кто такой будешь, чистый?

— Трошин. Киномеханик.

Это решило всё. Кулагин сел рядом.

— Кино крутил? — с нескрываемым восхищением спросил он. — И «Весёлых ребят»?

— Сорок раз, — ответил Трошин.

— А Орлова там…

— Орлова там — плёнка на седьмой части рвётся. — Трошин говорил устало и снисходительно. — Где она на крыше поёт. Я её там шесть раз клеил. Ацетоном. Ты кино смотришь, а я его чиню.

— Так это ж совсем другое, — растерялся Кулагин.

— Вот именно.

Жук, который до того молча курил, вдруг тоже проявил интерес:

— А какой у тебя был аппарат?

— «Украинец», — вздохнул Трошин. — Передвижка.

— Мальтийский крест там как? — со знанием дела поинтересовался Жук.

Трошин посмотрел на Жука совсем другими глазами.

— Изнашивается, — задумчиво произнёс он. — Я его сам перетачивал. Напильником.

— Напильником? — Жук поднял брови. — Мальтийский крест — напильником? Во даёшь!

— А чем ещё? — Приподнял брови Трошин. — Запчастей в районе нет. Крутимся, как можем.

Через десять минут они сидели вдвоём над кусочком бересты и чертили на нём ножом какие-то шестерёнки. Кулагин, лишённый собеседника, сидел притихший и поглядывал на них с обидой.