Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

— Нашли друг друга, — пожаловался он Климову. — Два механизма.

Климов подошёл к Трошину поближе — хотел спросить, откуда он и где их часть. Трошин поднял глаза, увидел старшинские треугольники и галун. Тут же поднялся. Руки сами вытянулись по швам, лицо побелело.

Сомов оказался рядом в ту же секунду.

— Сиди, Лёша, — негромко приказал он. — Это свой старшина. Не тот.

Трошин сел. Сомов зыркнул на Климова тяжело и предупреждающе.

— Не надо его, старшина. Он у нас начальства не любит. Был у нас один… под Борисовом. Не надо.

Климов кивнул и отошёл. Расспрашивать не стал.

Пашкова Климов узнал не сразу. Голова у того была обмотана грязным бинтом по самые брови, лицо исхудало. Он сидел в стороне, у самой кромки оврага, и смотрел на огонь.

Узнал его Долгов. Встал, подошёл, остановился в двух метрах и замер, не зная, что сказать. Пашков поднял голову.

Долго смотрели друг на друга. Пашков смотрел снизу вверх на высокого костлявого Долгова. Климов видел, как меняется его взгляд. Тогда, у шоссе, Пашков лежал на плечах у Долгова почти без памяти. Лица, наверное, не запомнил. Запомнил что-то другое: рост, запах, как шли.

Пашков молча взял свой котелок. Там оставалось ещё полкотелка каши, он берёг на утро. Отложил ровно половину в долговский котелок и поставил котелок обратно на землю.

Долгов покраснел до самых ушей и сел рядом. Ели вдвоём, без разговоров, глядя в огонь.

Климов отвернулся.

— Пашков? — уточнил подошедший Громов вполголоса.

— Пашков. Из охранения. Двадцать шестого.

Громов кивнул. Достал из планшета тетрадь с ротным списком, нашёл нужную фамилию и аккуратно вычеркнул. Потом подумал и написал сверху мелким почерком: «Вернулся».

Гуревич тем временем обходил чужих с листом бересты на колене. Спрашивал фамилию, часть, откуда родом. Писал карандашом на белой стороне. Береста скручивалась, Гуревич придерживал её пальцем.

— Новгородцы не врали, — похвастался он старшине. — Пишется. Только карандаш скользит.

— Зачем вам? — уточнил Климов.

— Затем, что если кого из них убьют, должно остаться, кто это был. — Гуревич подул на бересту. — Бумаги нет, а береста есть. Вот и пишем.

Утром седьмого июля Громов собрал всех у кухни. Чужих тоже.

— Идём на восток, к Месреде, — сообщил он. — Там переправа и полк. Кто с нами — встаёт в строй по взводам. Сомов, ваши люди — во второй взвод.

Сомов не двинулся.

— Мы сами пойдём, товарищ лейтенант, — ответил Сомов. — У меня свои люди. Мы на Могилёв, по шоссе. Там наши.

— По шоссе — немцы, — возразил Климов.

— А ты почём знаешь? — Повернулся к нему Сомов. — Ты, старшина, там был? Я вчера по шоссе шёл. Пусто.

— Вчера пусто. Сегодня — нет, — пожал плечами Климов. Мол, тебе решать.

— Может, нагадал тебе кто на кофейной гуще, а ты и поверил?

Климов решил не отвечать. Можно было рассказать про машины, которые шли по шоссе вчера у Селища в обе стороны сразу. Только сержант решил спорить с самого утра, и машины тут не помогли бы.

Кулагин наблюдал за разговором с большим интересом. Сомов ему не нравился: сиплый, злой и с чужим старшиной на «ты» с первого слова. Кулагин ждал, что старшина сейчас его осадит. Вежливо, как он умеет, когда злится — по ниточке, до мокрого места.

Старшина почему-то молчал. Лицо тоже ничего не выражало. Попробуй разберись, что там у него в голове.

Вместо старшины ответил Рябухин. Он вразвалку подошёл сбоку. Широкий, с короткой шеей. Неторопливо встал между Сомовым и старшиной, обожжённой щекой повернулся к Сомову.

— Ты, сержант, в этом лесу третий день, — негромко сказал Рябухин. Голос ровный, без нажима. — А старшина нас от самого Минска ведёт. Сказано по шоссе нельзя, значит, нельзя.

— А ты кто такой? — спросил Сомов.

— Я тот, кто его слушает, — ответил Рябухин. — Всю дорогу. Поэтому живой.

Сомов посмотрел на Рябухина, на его щёку, на руки. Перевёл взгляд на старшину. Потом глянул на своих — его люди уже стояли за Буровым в очереди к котлу, и половина в его сторону даже не смотрела.

— Ладно, — процедил Сомов. — Пойдём с вами. Пока так.

— Во второй взвод, — спокойно повторил Громов.

Кулагин посмотрел на Рябухина и перевёл взгляд на старшину. Климов стоял с непроницаемым лицом, и Кулагин догадался, что тот удивлён не меньше его самого.

Жук, проходя мимо с ДП на плече, обронил Кулагину:

— Закрой рот, Красавица. Муха залетит.

Кулагин закрыл. Мысль в голове вертелась, а сказать её было некому. Рябой. За старшину. Перед всеми. Неделю назад Рябой смотрел на старшину, как на пустое место, а теперь вон что. Кулагин решил, что из этого выйдет хорошая история, только позже. Сейчас её никто не оценит.

Лесная дорога на Могилёв пересекала путь в трёх километрах. Обойти её было негде: справа болото, слева деревня, а в деревне немцы.

Климов с Гореловым пролежали у дороги полчаса. По дороге по двое ходили немецкие мотоциклы: туда и обратно. Каждые десять-двенадцать минут.

— Пехота перейдёт за две минуты, — прикинул Климов. — Повозки — за три.

— А кухня? — спросил Горелов.

Климов посмотрел на кухню. Кухня на высоких колёсах и с трубой стояла в ельнике за спиной. Огромная и чёрная: тащить такую придётся дольше трёх минут. Пахомов сидел на передке и с вызовом смотрел на старшину.

— Кухню не брошу, — предупредил он заранее. — Даже не просите. Костьми лягу, но не брошу.

— А я и не прошу, — согласился Климов. — Только колёса обмотай тряпками. И трубу сними.

Пахомов возмутился, но обмотал и снял.

Переходили группами. Пехота — бегом, пригибаясь, через дорогу и в ельник на той стороне. После них шла повозка Бурова. Гнедая не издала ни звука, Буров держал её под уздцы и что-то шептал ей на ухо. Следом санитарная повозка Зориной.

Кухню пустили последней.

Две лошади, обмотанные колёса, Пахомов на передке. Кухня выкатилась из ельника и пошла через дорогу. Колёса глухо стучали по колеям, котёл громыхал на рессорах.

На середине дороги правое колесо попало в колдобину. Кухня накренилась и встала.

С запада донёсся звук моторов. Рано. На три минуты раньше расписания.

— Давай! — позвал Климов шёпотом.

Пахомов хлестнул лошадей. Лошади рванули, кухня качнулась, но не сдвинулась с места. Плотно встала. С той стороны дороги из ельника выскочили трое: Долгов, Кочетов и, неожиданно, Сомов. Все трое упёрлись в задний борт.

Кухня дёрнулась, выползла из колдобины и закатилась в ельник.

Мотоциклы показались из-за поворота через полминуты. Двое, с интервалом. Шли небыстро, пулемётчики в колясках внимательно смотрели по сторонам.

Рота лежала в ельнике, в двадцати метрах от дороги. Казалось, все разом задержали дыхание. От кухни за спиной тянуло тёплой кашей. Климов успел подумать, что сейчас немцы учуют, и всё.

Немцы не учуяли. Проехали, не сбавляя скорости, и скрылись за поворотом.

Жук медленно выдохнул и убрал палец со спуска.

— Горох, — прошептал он. — Буров прав был. Кашу они не нюхают.

Сомов поднялся с земли, вытер ладони о штаны и подошёл к старшине.

— Раньше пошли, — хрипло заметил он. — Минуты на три.

— Раньше, — подтвердил Климов.

— А если б кухня там осталась? — спросил Сомов.

— Бросили бы. Тут без вариантов. — Климов покосился на Пахомова, который наглаживал котёл, проверяя, не помялся ли. — Только ему не говори.

Сомов хмыкнул, но на этот раз без злости.

В ельнике на той стороне Кулагин обнаружил, что пока толкал повозку Бурова, порвал сзади штаны. На самом видном месте, по шву.

Мкртчян посмотрел на это и полез в сумку.

— Снимай, — скомандовал он.

Шил Мкртчян быстро, зажав иглу губами. Кулагин стоял в одних кальсонах, прикрываясь пилоткой. Рота смотрела на него с живым участием.