Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Шли долго. Пыль висела над рожью и не оседала.

Кулагин лежал рядом со старшиной и смотрел не мигая. Трошин отвернулся и уткнулся лицом в землю. Климов видел, как у него под гимнастёркой ходят лопатки.

Конвойный толкнул прикладом отставшего в хвосте колонны, и тот пошёл чуть быстрее. Другого подняли под руки соседи. Пустая повозка проехала мимо.

Когда пыль ушла за поворот, Гуревич на волокуше открыл глаза.

— Кто там шёл? — спросил он.

— Пленные, — ответил Климов.

Гуревич снял очки, протёр их краем шинели и надел снова. Потом посмотрел на старшину, и Климов понял, что разговор про деревню и «оставьте меня» политрук больше не заведёт.

— Горячая пища, — хрипло проговорил Жук. — Хорошее обращение.

Никто не засмеялся.

Целый день пролежали в ельнике, пили из лужи через тряпку, доели остатки картошки. Трошин весь день молчал и протирал платком чужую винтовку. Гуревичу к полудню стало легче: жар спал, он попросил воды и протереть очки.

— Соль, — коротко ответила Зорина на вопрос старшины. — И простыня. Передайте хозяйке спасибо, если будете проходить мимо.

— Не буду, — отрезал Климов. — Нельзя возвращаться.

— Тогда я сама. После войны. — Улыбнулась Зорина.

К вечеру двенадцатого лес пошёл вниз, к реке. Пахнуло ивняком и сыростью. Горелов шел впереди с Рябухиным и вдруг остановился на краю ельника. Поднял руку.

Впереди лежала пойма. За поймой блестел широкий Днепр. В сумерках он казался серым. Справа над рекой поднималась гора, поросшая соснами. На горе, выше сосен, торчала деревянная вышка. Под горой у воды темнел штабель брёвен.

Боровка.

Климов лёг на краю ельника и долго смотрел на вышку. Солнце садилось у него за спиной и било прямо в гору.

На вышке что-то блеснуло. Раз, потом ещё раз.

Стекло.

Глава 23

Лестница на вышку давно сгнила. Брандт сказал это трижды, пока обер-лейтенант поднимался, и в четвёртый раз — снизу, когда тот уже стоял на площадке.

Штайнбах не ответил. Он стоял на площадке: тесной, в три доски по кругу, с перилами по пояс и дощатым навесом от дождя. Отсюда, с двадцати метров над горой, Днепр просматривался на десять километров в обе стороны. На восточном берегу пылили колонны: «Райх» перешёл реку вчера и уходил на восток, не оглядываясь. Западный берег, от Шклова до самого Могилёва, оставили мотоциклистам — подбирать то, что вышло из лесов.

Подбирать приходилось много. Русские выходили к реке ночью: группами по двадцать человек, с ранеными. Почти всегда — туда, где лес подходил к воде. На этом участке такое место оставалось одно.

Штайнбах поднял бинокль. Под горой, у бывшего перевоза, темнел штабель брёвен. Крестьяне сказали: колхоз навозил весной, на новый амбар. Брандт с утра предлагал сжечь.

— Не трогать, — повторил Штайнбах. — Пусть лежат.

— Русские сделают из них плот, господин обер-лейтенант.

— Обязательно сделают, — подтвердил Штайнбах. — Им нужен плот, а плот — это брёвна. Брёвна — здесь.

— Как прикажете. — Брандт пнул колесо ближнего мотоцикла. — Песок, господин обер-лейтенант. Четвёртая машина за день, фильтр забит. Если русские сегодня не придут, я сам пойду к ним сдаваться.

— Не пойдёте. Они не умеют чистить фильтры.

Лейтенант Фогель поднялся до середины лестницы и остановился, держась за перекладину. Лестница под ним скрипнула.

— Донесение из второго взвода. Вчера вечером на лугу у ручья, южнее Шклова. Головная машина патруля, у мостика. Унтер-офицер Хаас и рядовой Бек убиты. Гранатами.

— Откуда бросали? — уточнил Штайнбах.

— Из ручья, господин обер-лейтенант. Из-под берега. Русские перешли луг, на траве кровь. Вторая машина дала сигнал и ушла за помощью, как положено.

Штайнбах опустил бинокль и достал записную книжку. Прочёл прошлые записи.

Русские перешли луг перебежками. Под огнём один пошёл руслом ручья, вверх, на пулемёт. Не стал отходить, не стал ждать. Пошёл.

— Он идёт на юг, — проговорил Штайнбах. — Вдоль реки. Ищет, где лес выходит к воде.

— Если это он, — заметил снизу Брандт.

— Если это он, то придёт сюда. — Штайнбах убрал книжку. — Если он учится, то сначала подумает, почему брёвна до сих пор целы. А потом всё равно придёт — другого леса у реки здесь нет.

Фогель ждал на лестнице.

— Ещё одно, господин обер-лейтенант. Из батальона напоминают приказ о политических комиссарах. Отделять при взятии и поступать согласно приказу. Просят довести до взводов ещё раз.

— Доведите.

— Слушаюсь.

Штайнбах снова поднял бинокль. Приказ был приказом, и о нём не стоило думать дольше, чем о расходе бензина.

— Пулемёты, — продолжил он. — Один на склоне, над перевозом. Второй в ивняке, ниже по течению, на мысу. Взвод в избе перевозчика. Ночью не стрелять. Ночью они будут вязать плот, а вязать плот для раненых долго. К рассвету будут на воде. — Он ещё раз всё обдумал. — На воде человек беззащитнее всего. Сигнал — зелёная. В три тридцать все на местах. Каждое утро, пока не придут.

— А если туман? — спросил Брандт.

— Тогда осветительные. Туман над водой низкий.

Штайнбах повернул бинокль к лесу, и сразу опустил. Солнце садилось прямо за лесом и било в стёкла.

— До восьми смотреть на запад бесполезно, — с досадой бросил он.

— Утром солнце будет за спиной, — утешил Брандт.

— Утром мне и надо.

Штайнбах спустился, игнорируя перила. Дряхлая лестница под ним ни разу не скрипнула.

Ночью Климов с Рябухиным и Гореловым сползли к пойме.

Луна шла на убыль, и светлая июльская ночь казалась серой. Пойма тянулась от леса к реке — луг, кочки, кусты ивняка. Справа поднималась гора, чёрная, с вышкой на макушке. Под горой у самой воды лежал штабель.

Брёвна ровные, ошкуренные, сосновые. Штабель аккуратно и по-хозяйски стоял на подкладках. Рядом торчал столб с обрывком троса — от старого парома. Чуть дальше, у склона, темнела изба.

Климов лежал в ивняке и смотрел на брёвна. Немцы брали всё: кур, яйца, молоко. Лошадей брали, телеги брали. А штабель хороших брёвен у переправы три дня лежал нетронутый, в двухстах метрах от горы, на которой сидел немецкий наблюдатель.

Брёвна лежали слишком удобно. Рябухин смотрел на них по-другому. Глаза у него сузились, как у покупателя на базаре.

— Сосна, — прошептал он. — Сухая. С весны лежит, провялилась. Держать будет — вязать только нечем. Верёвка нужна или вожжи. Можно ещё лозу, лозы тут много. Я на Ветлуге такие плоты мальцом вязал, — пояснил Рябухин.

Днепр в этом месте тёмный и быстрый у того берега. Над водой уже поднимался низкий туман, и полз белыми клочьями вниз по течению.

Горелов тронул старшину за рукав и показал за реку.

На восточном берегу горели огоньки вдоль дороги — синие, маскировочные. Шли машины. Глухо и ровно гудели моторы. Где-то там лязгали гусеницы, и звук далеко и чисто расходился по воде.

— Там тоже немцы, — прошептал Горелов. — Давно идут. С вечера.

Рябухин посмотрел на огни, потом на брёвна.

— Это что же, — обратился он к старшине, — мы к ним через реку?

— Пока не знаю, — отозвался Климов.

— А брёвна? — спросил Рябухин.

— Брёвна им тоже нужны, — ответил Климов. — Только для другого.

К утру у Гуревича вернулся жар.

Зорина сидела над ним, мочила тряпку в котелке, выжимала и протирала лоб. Гуревич лежал с закрытыми глазами и бормотал. Сначала по-русски, бессвязно, потом перешёл на немецкий, тихо, нараспев.

— Что он говорит? — спросила Зорина.

— Стихи читает, — ответил Климов.

— Как вы поняли? — спросила Зорина. — Ни разу таких не слышала, да и слов не разобрать…

— Так он по-немецки читает.

Климов не знал немецких стихов, но ритм узнал сразу — так читают стихи все учителя на свете.

К полудню Гуревич пришёл в себя. Нашёл глазами старшину.

— Я разговаривал во сне? — спросил он.