Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Мотоцикл въехал во двор и встал у колодца. Приехали двое: водитель в очках и второй, в расстёгнутом кителе, с винтовкой за спиной. Второй слез и пошёл к хате.

— Matka! Eier! Milch!

Агата взяла решето и вышла на крыльцо. Немец заглянул в решето, взял в руки одно яйцо, посмотрел на свет и засмеялся. Оценивающе зыркнул на хозяйку и показал рукой на лес.

— Russen? Soldaten? Im Wald?

— Не, — помотала головой Агата. — Нема. Никого нема. Одна я з дзецьми.

Немец кивнул, ничуть ей не поверив, и сказал что-то длинное, после чего громко засмеялся. Климов поймал два слова: «Wald» и «morgen». Немец обвёл рукой опушку и показал двумя пальцами: «Пиф-паф».

Из-под крыльца вылетела курица и нервно закудахтала. Начала метаться по двору и побежала через весь двор, прямо в открытую дверь сарая. Немец кинулся за ней.

Климов перестал дышать. Внизу, под досками, топали сапоги. Курица металась у стены, а немец безостановочно ругался. Наконец он поймал курицу у самой лестницы, под сеновалом. Зажал под мышкой и выпрямился. Над его каской, буквально в полуметре, в сене лежал Кулагин.

— Scheiße, — выругался немец, отряхивая перья с рукава.

Немец вышел. Водитель уже стоял у колодца с кринкой молока и пил через край. Когда оба уселись, мотоцикл развернулся и ушёл к дороге.

Агата осталась на крыльце и проводила немцев взглядом. Подождала ещё немного и подошла к сараю.

— Вылазьте.

Лицо хозяйки побелело. Руки, державшие решето, дрожали.

— Говорил, в лесу русские, — передала она. — Говорил — завтра утром. И вот так, — она подставила к голове два пальца и повторила жест немца. — Я по-ихнему не понимаю, а это поняла.

Утром, подумал Климов. Конечно, утром.

— Хозяйка, а где тут лес подходит к Днепру? И как близко к самой воде? — поинтересовался Климов.

Агата подумала.

— У Боровки, — ответила она. — Вёрст пятнадцать на юг. Там лес до самой реки, а над рекой гора. На горе вышка лесничества, специальная, чтобы пожары смотреть. А под горой перевоз. Колхоз весной навозил брёвна на сруб, к перевозу. Так и лежат, не успели…

Боровка, гора, вышка и брёвна у перевоза. Климов повторил последовательность про себя.

Пока они собирались, Трошин присел перед дочкой Агаты на корточки и развязал вещмешок — тот самый, который никому не давал трогать. Достал из жестяной коробки обрывок киноплёнки: кадров десять, не больше.

— Посмотри на свет.

Девочка посмотрела сквозь плёнку на солнце и замерла.

— Там дядька, — прошептала она. — Маленький и поёт.

— Утёсов, — объяснил Трошин. — «Весёлые ребята». Седьмая часть, там всегда рвётся. Это я вырезал, лишнее было. Забирай.

Трошин аккуратно завязал вещмешок.

Зорина вскипятила в котелке воду на маленьком бездымном костре из сушняка. Высыпала туда горсть соли и размешала щепкой. Простыню Агаты порвала на полосы.

— Будет больно, — предупредила она Гуревича.

— Я догадался.

Зорина размотала старую повязку и стала промывать рану. Гуревич побелел, вцепился пальцами в шинель и сквозь кривые очки посмотрел в небо.

— Вот, что значит соль на рану, — процедил он сквозь зубы. — Всю жизнь детям объяснял, что это метафора и образное выражение, а оказалось вон как…

— Терпите, политрук, — твёрдо произнесла Зорина.

Картошку испекли в углях того же костра, по три штуки на брата, раненым по четыре. Ели с солью, брали по маленькой щепоти. Без Пахомова некому было ворчать, что картошка пригорела.

Кулагин облизал пальцы и оглядел всех, кто сидел рядом.

— А я теперь знаю, — объявил он, — почему старшина всегда чует, где немец.

— Опять кикимора? — устало спросил Жук.

— Кикимора вскормила, а тут совершенно другое. — Кулагин понизил голос. — Его в воронке под Паперней контузило. Помните? Прямо в ухо: и с тех пор у него в ухе ловит немецкое радио. Всё, что немецкие командиры говорят по радио, наш старшина тоже слышит. Только не понимал, что немцы талдычат, вот и учит разговорник.

Горелов, сидевший рядом, медленно повернул к нему здоровое ухо.

— А музыку это радио ловит? — поинтересовался Жук.

— Только губную гармошку, — не задумываясь, ответил Кулагин. — И ту ночами. Гармошка эта спать не даёт, поэтому старшина и не спит.

Мужики грохнули. Рябухин хмыкнул и отвернулся. Зорина покачала головой, но улыбнулась.

Климов молча слушал.

Позже, когда Кулагин уснул, Климов отозвал Рябухина, Жука и Горелова. Рассказал про Боровку: лес к воде, гора, вышка, брёвна у перевоза.

— Брёвна — это хорошо, — решил Рябухин. — Свяжем.

— А вышка? — спросил Жук.

— Вышка — плохо.

Жук кивнул. И без того понятно, что плохо.

Под вечер Климов сидел возле гнедой и повторял немецкие слова. Шёпотом, глядя в книжку и закрывая страницу ладонью. Wann. Wo. Wie viele. Kommandeur.

Буров подошёл и сел рядом на корень. Достал кисет, не торопясь свернул и наблюдал,как гнедая щиплет черничник.

— Коля, — сказал он наконец.

— Ну? — спросил Климов.

— Я тебя с мальства знаю как облупленного. — Буров помял самокрутку в толстых пальцах. — Ты в ночное за мной бегал, босый, с уздечкой через плечо. Лошадь до самой гривы боялся. Потом армия, письма матери не писал — я всё это знаю.

Климов ждал. Ответы у него были приготовлены заранее: контузия, сборы, мотокружок. Для Бурова ни один не годился.

Буров посмотрел на книжку у него в руках.

— А тут вот… — начал он и замолчал.

Гнедая фыркнула и подняла голову. Буров протянул руку и почесал ей шею под гривой.

— Не моё дело, Коля, — сказал он. — Ты своих выводишь.

Буров встал, отряхнул штаны и пошёл к Зориной узнать, как политрук.

Климова сразу отпустило — и тут же накрыло, но по-другому. Тело вспомнило сидящего рядом мужика. Ночь, костёр на выгоне, кони фыркают в темноте… тяжёлая тёплая ладонь на плече, запах дёгтя и махорки. И слово, сказанное в ту ночь над костром, мальчишке, который боялся лошадей. Какое именно слово — уже не вспомнить.

Климов закрыл книжку и сунул её за пазуху.

Ночью шли на юг. Ахмедова посадили на гнедую: идти он больше не мог, нога распухла. Гнедая тянула волокушу с Гуревичем и везла Ахмедова на спине. Зорина шла рядом и держалась за гриву, Кулик шёл следом. Буров вёл лошадь под уздцы и что-то негромко ей рассказывал, всю ночь, без перерыва.

— Последняя, — объяснил он, поймав взгляд старшины. — Всех раздал. Эту не отдам.

Под утро вышли к речке. Немцы сожгли мостик, теперь из воды торчали только чёрные сваи. Горелов нашёл брод ниже по течению, воды по пояс. Гнедая встала и упёрлась: вода чёрная, течение тянет, на спине чужой человек, сзади жерди.

— Не пойдёт, — покачал головой Рябухин. — С волокушей не пойдёт.

Буров не ответил. Снял пилотку, надел гнедой на глаза, как тогда на Волме, и первым вошёл в воду, держа её под уздцы.

— Иди, милая. Там сено. Там овёс, — виновато произнёс он гнедой на ухо. — Врёт дядька, нету там ничего, а ты всё равно иди. Иди так, будто есть.

Гнедая пошла. Рябухин с Пашковым подхватили волокушу за концы жердей и понесли на плечах. Гуревич лежал между ними, вцепившись в шинель. Ахмедов на лошадиной спине держался за гриву обеими руками и тихо ругался.

Зорина переходила последней, подняв санитарную сумку над головой. Вода дошла ей до груди. Кулагин сунулся было подать руку, но Зорина посмотрела на него так, что ему пришлось убрать руку.

На том берегу Буров снял пилотку с гнедой, выжал и вернул себе на голову.

— Пилотка моя, — объяснил он. — Ей только на время.

Двенадцатого на рассвете обходили деревню. В деревне орал петух и пахло дымом, на улице стояли машины. До ельника за деревней оставалось всего с полкилометра, когда Горелов впереди лёг и махнул рукой: ложись.

По дороге из деревни шла колонна, без строя и вся в пыли. Климов сначала принял её за беженцев. Потом разглядел гимнастёрки, обмотки и головы без пилоток. Пленные. Несколько сотен, по шесть-восемь в ряд, многие перевязанные. Немцев при колонне вышагивало немного: двое верховых впереди, несколько солдат с винтовками по бокам, сзади повозка.