Ять или Смерть в новогоднем экспрессе - Панова Милана

— Ого, — тихо сказала Катя. — Это как в кино.

— Это как в детстве, — сказала Маргарита Викторовна.

Нам достались места в вагоне «Тургенев». Купе на четверых, красный плюш, зеркала в бронзовых рамах, на столике лампа с зелёным абажуром. Окно маленькое, с кружевной занавеской. Эклер, едва оказавшись внутри, запрыгнул на верхнюю полку, огляделся с видом владельца и решительно улёгся на подушку.

— Он уже занял, — сказала Катя.

— Не возражаю, — сказала я. — Пусть спит.

В коридоре послышались шаги и негромкий голос:

— Дамы и господа, добро пожаловать на борт! Меня зовут Степан Игнатьевич, я ваш проводник. Если что нужно, обращайтесь. Чай, плед, ночной колпак, расписание.

Мы выглянули. В проходе стоял круглолицый, добродушный человек лет пятидесяти пяти, в форменном синем кителе и фуражке набекрень. В руках у него был поднос с гранёными стаканами в серебряных подстаканниках, от которых шёл пар.

— Это что? — спросила Катя.

— Чай. По традиции. — Он подмигнул. — Поезд-то у нас литературный, значит, и чай должен быть классический.

Я взяла стакан. Он был горячий, тяжёлый, с чеканкой: на подстаканнике витиеватая надпись «Литературный экспресс», дата, год. Чай пах мятой и чем-то ещё, неуловимо тёплым и домашним.

— Спасибо, Степан Игнатьевич.

— Не за что. Кстати, ужин в восемь, в вагоне-ресторане. Форма одежды свободная, но дамы, как правило, нарядные. У нас сегодня гости серьёзные.

— Какие?

— Профессора, коллекционеры. Один даже, говорят, миллионер.

— Ржевский? — сказала Маргарита Викторовна.

— Он самый, Борис Аркадьевич. Нервный человек, но щедрый на чаевые.

Проводник откланялся и пошёл дальше. Поезд тронулся мягко, без толчка, и перрон начал медленно уплывать назад, вместе с вокзальной башенкой, часами, елью у входа. За окном проплыли знакомые крыши, потом лес, потом поля, засыпанные снегом, ровные и белые, как чистые листы.

Я смотрела на этот белый простор и чувствовала то особое спокойствие, которое бывает только в дороге, когда все дела остались позади, а новые ещё не начались.

В восемь мы пошли ужинать.

Вагон-ресторан «имени Ветлугина» оказался настоящей драгоценностью. Тёмное дерево, медные светильники, белые скатерти, на каждом столе вазочка с живыми гвоздиками. На стенах висели портреты писателей в рамах, а на потолке, под стеклянными плафонами, мерцали крошечные электрические свечи. В дальнем конце, на небольшом помосте, стояло пианино, и пожилая женщина в чёрном платье тихо играла вальс.

За длинными столами сидело человек тридцать. Я сразу выхватила из толпы знакомые типы: профессоров в вельветовых пиджаках, дам с жемчугом и очками на цепочках, юных аспирантов с блокнотами, блогеров с телефонами. Над всем этим висел негромкий, приятный, интеллигентный гул.

— Маргарита Викторовна! — раздался голос.

К нам шла, раскинув руки, высокая женщина лет пятидесяти пяти, в бордовом платье, с зачёсанными назад серебряными волосами и острым, умным лицом. Она держалась очень прямо, а улыбалась широко, как человек, привыкший улыбаться по долгу службы.

— Эльза Карловна, — сказала Маргарита Викторовна. — Какая встреча.

— Дорогая! — Они обнялись. — Вы с компанией? Прекрасно. Позвольте представить: наш организатор, директор фонда «Русская словесность». А это…

— Нина Сергеевна Платонова, — сказала Маргарита Викторовна. — Главный корректор и мой заместитель.

— Очень приятно, — сказала Эльза Карловна, и я почувствовала, как её взгляд мгновенно меня просканировал. — Слышала о вас. Это вы разоблачили Вольского?

— Это… получилось само.

— Конечно, само, — улыбнулась она. — Садитесь, прошу. Вот ваши места.

Нас посадили за стол в центре. Напротив оказалась странная компания. Справа сидел грузный, краснолицый мужчина лет шестидесяти пяти, с аккуратно подстриженными белыми усами, в тёмном костюме и с бриллиантовой булавкой в галстуке. Он говорил громко, жестикулировал и всё время поглядывал на часы. Слева от него разместилась стройная женщина в чёрном, лет сорока девяти, с гладким лицом, тонкими губами и очень внимательными тёмными глазами. Она ела мало, смотрела по сторонам и, кажется, ни разу не улыбнулась.

— Борис Аркадьевич Ржевский, — шепнула мне Маргарита Викторовна, едва заметно кивнув на усатого. — Коллекционер. Один из богатейших людей в России, не считая нефтяных. Владеет частным музеем в Подмосковье.

— А она?

— Валентина Игоревна Зорина. Антиквар. Та самая, что нашла рукопись.

Я посмотрела на неё. Валентина Игоревна подняла глаза, поймала мой взгляд и слегка кивнула, холодно, вежливо, как кивают знакомым, с которыми не хочется общаться.

— Вы корректор? — спросила она.

— Да.

— Очень кстати. — Она отпила воды. — Мне говорили, что вы читаете старую орфографию.

— Немного.

— «Немного» это скромно или честно?

— Честно. Я знаю правила и стихотворение про ять. Но не берусь утверждать, что отличу подлинник от подделки.

— Подделки?

— Любого текста. Профессионал тут Штерн.

— Леонид Маркович, — с лёгким раздражением сказала Валентина. — Да, он величина. Но, согласитесь, даже величины иногда ошибаются.

— Это прозвучало как предупреждение.

— Это прозвучало как комплимент, — сказала Валентина. — Я люблю людей, которые знают, что могут ошибаться.

Мне показалось, что за этой фразой скрывается что-то другое, но я не успела понять.

В этот момент пианино замолчало, и Эльза Карловна поднялась на помост.

— Дорогие гости! — зазвенел её голос. — Друзья! Мы счастливы приветствовать вас в «Литературном экспрессе». Сегодня особая ночь. В течение двенадцати часов мы будем путешествовать по заснеженной России, пить шампанское, читать стихи и вспоминать о классиках. А в полночь, ровно в двенадцать, в вагоне-ресторане состоится торжественное событие: аукцион по продаже рукописи Николая Ветлугина.

В зале загудели.

— Рукопись, как вы знаете, — продолжала Эльза Карловна, — была найдена три месяца назад. Её подлинность подтвердил один из крупнейших палеографов страны, профессор Леонид Маркович Штерн. Леонид Маркович, прошу вас.

С дальнего края стола поднялся высокий, сутулый человек лет семидесяти, с белой бородой и пенсне на шнурке. Он двигался медленно, осторожно, словно боялся задеть что-то хрупкое. В руках у него была трость с серебряным набалдашником, а на лице выражение мягкой, смущённой любезности.

— Благодарю, — сказал он негромко. — Я не оратор. Я привык разговаривать с бумагой. Скажу только одно: рукопись, которую вы увидите сегодня, это одно из самых удивительных открытий последних лет. Я работаю с автографами сорок пять лет. И давно не испытывал такого волнения.

В зале зааплодировали. Штерн слегка поклонился.

— Он какой-то грустный, — шепнула мне Катя.

— Он просто старый, — шепнула я в ответ.

Но, глядя на него, я вдруг подумала, что в профессоре действительно есть что-то странное. Не грусть, нет. Скорее напряжение. Так сидят люди, которые собираются сказать что-то очень неприятное и ждут подходящего момента.

Ужин был превосходный. Подавали стерлядь под соусом, утку с яблоками, пироги с вязигой, ягодные морсы и настоящий киевский торт. К десяти зал оживился, зазвенели бокалы, послышались тосты. Катя, севшая рядом с молодым аспирантом по имени Глеб Тарасов, оживлённо разговаривала с ним о чём-то, смеялась, и я заметила, как Андрей, сидевший напротив, всё чаще бросает на неё внимательные отцовские взгляды.

— Он ассистент Штерна? — тихо спросила я Маргариту Викторовну.

— Да. Двадцать шесть лет, очень способный.

— Андрей волнуется.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Это нормально. Отцы всегда волнуются.

К одиннадцати Эльза Карловна объявила перерыв. Гости стали расходиться по купе, чтобы переодеться к полуночному торжеству. Я осталась за столом, допивая морс, и вдруг заметила, что Штерн сидит один, у окна, неподвижно, глядя в темноту.