Я встала, подошла.
— Леонид Маркович?
Он вздрогнул.
— Ах, да. Нина Сергеевна. Простите. Задумался.
— Вам нехорошо?
— Нет, нет. Просто… — Он провёл рукой по лицу. — Вы читаете по-старому?
— Немного.
— Это очень хорошо. — Он посмотрел на меня внимательно, и мне показалось, что в его глазах что-то блеснуло, не то страх, не то надежда. — Завтра утром, когда проснёмся, я хотел бы показать вам одну страницу. Только вам. Хорошо?
— Конечно.
— Не говорите никому.
— Хорошо.
— И, Нина Сергеевна… — Он помедлил. — Всегда проверяйте ять.
— Что?
— Ять, — повторил он. — Многие считают, что это просто буква. Но это самая честная буква русского алфавита. Её нельзя подделать, не зная языка. — Он слабо улыбнулся. — Спокойной ночи.
Он встал, тяжело опираясь на трость, и медленно пошёл по вагону. Я смотрела ему вслед и не понимала, почему у меня внутри так странно, холодно кольнуло.
Глава 3. Рукопись под стеклом
В половине двенадцатого вагон-ресторан изменился до неузнаваемости. Столы сдвинули к стенам, в центре освободили место, и на возвышении, под стеклянным колпаком, который могли охранять только суеверия и три бдительных дамы в белых перчатках, лежала рукопись.
Я подошла, как подходят к святыням: тихо, осторожно, затаив дыхание.
Это были желтоватые листы в шесть-восемь ладоней длиной, исписанные мелким, чёрным, наклонным почерком. Чернила местами выцвели до коричневого, местами проступали синеватыми вспышками. Края бумаги истрепались, на сгибах виднелись тонкие трещинки. Лист лежал в раскрытом виде, под светом лампы с зелёным абажуром, и каждая строка казалась живой.
«Глава двадцать вторая. Послѣдняя.
Туманъ поднимался надъ рѣкой медленно, какъ дыханіе спящаго великана…»
Я невольно начала читать, шёпотом. Старая орфография, с ятями, ерами и десятеричными «і», слегка потрясла меня. Это была не гимназическая учебная проза, а живое, плавное, чудесное письмо, как у человека, который не думает о правилах, а просто видит то, что пишет. Я прочла абзац. Потом ещё один.
— Красиво? — услышала я шёпот.
Рядом стояла Маргарита Викторовна. Глаза у неё блестели.
— Очень.
— Это он. Ветлугин. Я чувствую. Знаете, Нина Сергеевна, за сорок лет работы я читала столько рукописей, что научилась узнавать голос автора без подписи. Это его голос.
— Вы уверены?
— Я никогда не бываю уверена. — Она улыбнулась. — Но очень хочу, чтобы это было так.
Я снова посмотрела на лист. Что-то зацепилось в глазу, как соринка, но я не могла понять, что именно. Орфография безупречна. Почерк ровный. Бумага старая. Чернила правильные. Всё как положено. Но корректорское чувство, то самое, которое просыпается, когда на странице что-то не на месте, шевелилось у самого края сознания, слабо и упрямо.
— Нина, — тихо сказал Андрей. — Ты что-то заметила?
— Не знаю.
— Но чувствуешь?
— Чувствую. Но не могу объяснить. — Я покачала головой. — Наверное, просто устала.
— Тогда пойдём. Скоро начнётся.
К двенадцати без четверти в вагоне собрались все. Ржевский сидел в первом ряду, красный, потный, нетерпеливый. Валентина стояла у стола с рукописью, прямая и неподвижная. Эльза Карловна поправляла микрофон. Штерна нигде не было.
— Где профессор? — тихо спросила Маргарита Викторовна.
— Сказал, что голова болит, — ответила Эльза Карловна. — Ушёл в купе.
— Но он должен подтвердить подлинность перед аукционом.
— Он уже подтвердил. Письменно. Вот заключение.
Она показала папку.
— Но всё-таки, — начала Маргарита Викторовна.
— Маргарита Викторовна, — мягко сказала Эльза Карловна, — давайте не будем портить праздник.
Она повернулась к залу.
— Дамы и господа! До Нового года осталось пятнадцать минут. Но прежде чем мы поднимем бокалы, позвольте начать аукцион. Лот номер один: рукопись Николая Ветлугина, глава двадцать вторая «Туманов Заречья». Начальная цена — три миллиона рублей.
— Пять, — сказал Ржевский.
В зале ахнули.
— Пять миллионов от господина Ржевского. Кто больше?
— Шесть, — раздался женский голос.
Я обернулась. Это сказала полная дама в сиреневом платье, представитель какого-то музея. Ржевский медленно повернулся к ней, и лицо у него стало как у человека, которому наступили на любимую мозоль.
— Семь.
— Восемь.
— Десять, — сказал Ржевский.
Тишина.
— Десять миллионов рублей, — повторила Эльза Карловна. — Кто больше? Десять миллионов раз…
— Одиннадцать, — сказал кто-то из глубины зала.
Все повернулись. Говорил молодой человек в кожаной куртке, с бородкой и дорогими часами. Блогер, как я потом узнала. Он снимал происходящее на телефон и, по-видимому, решил поучаствовать в игре.
— Одиннадцать. — Он улыбнулся. — Я готов.
— Двенадцать, — холодно сказал Ржевский.
— Тринадцать.
— Пятнадцать.
Блогер пожал плечами и опустил телефон.
— Пятнадцать миллионов, — сказала Эльза Карловна. — Раз… два…
— Простите, — вдруг раздался чёткий голос.
Мы обернулись. В дверях вагона стоял Степан Игнатьевич. Лицо у него было странное, растерянное, почти испуганное. Фуражка съехала набок, а руки слегка тряслись.
— Что такое? — недовольно спросила Эльза Карловна.
— Простите, но… — Он сглотнул. — Мне нужен доктор. Или… полицейский. У нас в вагоне «Тургенев» человек не отзывается. Дверь заперта изнутри.
— Какой человек?
— Профессор Штерн, — сказал проводник. — Он не открывает. Я стучал десять минут.
В вагоне стало очень тихо. Даже Ржевский перестал жевать губу.
Андрей поднялся первым.
— Я полицейский, — сказал он. — Веди.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
