Ночи синего ужаса - Фуасье Эрик

– Не беспокойся, я о тебе не забыл. Мне нужно, чтобы ты наведалась на плавучую баню Меннетье и расспросила женщин, которые нашли тело. С представительницей своего пола они, скорее всего, будут более откровенны. В любом случае я уверен, что ты сумеешь выведать у них побольше, чем инспекторы из бригады «Сюрте».

– А сам ты чем займешься?

Молодой полицейский ответил не сразу. Он молчал несколько секунд, устремив взгляд в пустоту, – казалось, его мысли унеслись куда-то далеко от этого кабинета. Когда же инспектор вышел из задумчивости, его ответ прозвучал весьма загадочно:

– Я? Отправлюсь в логово к Циклопу.

Спустя час Валантен уже шагал по зловонной клоаке на правом берегу Бьевра [35], в квартале Сен-Марсо, мимо большого полуразрушенного здания красильной мастерской. Этот лабиринт из темных глухих закоулков всегда вызывал в его памяти знаменитый Двор Чудес – воровское царство при Старом режиме. И не только потому, что новое местечко пользовалось не менее дурной славой, – помимо прочего, оно тоже было похоже на уединенный островок в центре большого города. Попасть на заветный участок площадью в несколько арпанов [36] можно было разными путями, но о большинстве из них – о задних дворах, крытых галереях, подземных ходах – знали только посвященные… Публика его населяла далеко не блистательная – нищие, старьевщики, штопальщицы, торговки травяными отварами, сборщики мочи [37]. Замызганные кособокие лачуги, составлявшие здесь большую часть жилья, торчали из уличной грязи, как будто их породила и выдавила на поверхность сама земля. Воздух был отравлен едким запахом красителей и парами аммиака из-за скопления кожевенных и дубильных цехов. После смерти Викария Валантен ни разу не бывал в этой опасной для жизни и здоровья дыре, зато в те времена, когда он еще вел охоту на монстра, наведывался сюда почти каждую неделю, наряду с островом Сите и старыми бедняцкими кварталами правого берега Сены, это было одно из вероятных мест, где Викарий мог бы обустроить себе логово.

Сейчас, шагая по убогому лабиринту, молодой полицейский, одетый как аристократ, погрузился в раздумья, и, как часто – слишком часто – бывало, прежний мучитель снова проник в его мысли. Долгое время Валантен был уверен, что смерть Викария станет для него спасением, освободит от призраков прошлого. Но теперь он начинал понимать, что ошибался. Последние слова заклятого врага не давали ему покоя: «Ты стал тем, кем стал, только благодаря мне. Это я создал тебя по своему образу и подобию. Одиночество, в котором ты находишь счастье и усладу, неприятие окружающих, суровая решимость во взгляде, твердая рука, сжимающая оружие, – всем этим ты обязан мне». Трудно было это признать, но монстр сказал правду. Он пометил свою жертву каленым железом, и это клеймо удерживало Валантена в стороне от других людей, не позволяло ему ответить на любовь Аглаэ. И чтобы нести свою тяжкую ношу дальше в одиночестве, чтобы не рухнуть под этим грузом, у него не было выбора, кроме как без устали, изо всех сил сражаться со злом во всех его проявлениях, забывая о себе в этой бесконечной борьбе, из которой, как теперь было ясно, ему уже никогда не выйти невредимым.

Такими мрачными размышлениями был занят Валантен на пути, приведшем его наконец… в логово Циклопа. По долгу службы инспектору приходилось бывать в самых темных уголках столицы, и за это время он успел обзавестись целой сетью осведомителей. С одним из них он сейчас и собирался встретиться. Это был старый репортер, хитроумный и многоопытный, как матерый бродячий кот, – и, как любой уважающий себя кот, он уже прожил семь жизней. Слухи о нем ходили самые разные. Некоторые утверждали, что в свое время Циклоп был близким соратником Демулена с Дантоном [38] и, оставаясь за кулисами, играл важную роль во многих значимых событиях революционного периода. Другие и вовсе устремлялись за пределы воображаемого, заявляя, что ему, дескать, удалось найти несметные сокровища вместе с бандой бывших пиратов, промышлявших у площади Мобер. А еще о нем шептались как о поборнике справедливости, который помог обезвредить несколько преступников. В общем, о человеке этом слагали легенды, его окружала поистине романтическая аура, и Валантен даже не пытался отделить правду от лжи в россказнях о нем – как осведомитель, Циклоп заслуживал доверия, особенно в том, что касалось изнанки парижского общества, и инспектору этого было достаточно.

В глубине узкого тупика, куда едва проникал солнечный свет, Валантен толкнул дверь сомнительного кабака, а по совместительству притона разврата, чей покосившийся грязный фасад отпугнул бы всякого любителя выпить, сохранившего в себе хоть каплю достоинства. Внутреннее убранство там было не лучше. В тесном зале с низким потолком стены и брусья покрывал толстый слой копоти и жира. Опилки на полу не меняли как минимум неделю – от них тошнотворно разило мочой, прокисшим вином и плесенью, да так, что щипало ноздри и слезились глаза. Деревянные, грубо сколоченные столики и скамьи были изрезаны ножами и опасно пошатывались, угрожая опрокинуться в любой момент. Клиентура соответствовала заведению. В основном это были безработные на разной стадии опьянения – спивающиеся бедолаги, побитые жизнью, ищущие забвение на дне бутылки и в голубоватых клубах табачного дыма. У стойки две тощие проститутки с размалеванными лицами пытались взбодриться после бессонной ночи, распивая на двоих бутылку дрянного вина.

Валантен с порога приметил того, кто ему был нужен. Осведомитель, чье имя при крещении было Габриэль, но все местные обитатели величали его исключительно по кличке Циклоп, расположился за своим любимым столиком в глубине зала, в самом темном углу. Он держал перед собой раскрытый номер «Ревю де Дё Монд» [39], так что поверх страниц видно было только почти лысую макушку с редкими прядями седых всклокоченных волос. Подобные литературные предпочтения казались несколько неуместными в забулдыжном кабаке, но их обладателя заботила не только внешняя сторона жизни – он, помимо прочего, слыл эрудитом и вольнодумцем.

Инспектор, подав знак кабатчику, молча приблизился к столику в углу, однако не успел он открыть рот, как читатель опустил журнал и непринужденно кивнул – поприветствовал его первым. Можно было подумать, что журнал Циклопу требовался только для прикрытия, а сам он внимательно наблюдал за всеми, кто входит и выходит. Морщинистое лицо пепельно-серого оттенка выдавало немалый возраст. Валантен не знал, сколько бывшему репортеру лет на самом деле, но ему явно перевалило за шестьдесят. Однако взгляд его поверх стекол очков, прикрепленных шелковым шнурком к карману жилета, оставался цепким, и глаз светился живым умом. Именно глаз, один-единственный здоровый, ибо второй был потерян в драке или на дуэли и заменен на искусственный из зеленого стекла. Валантен слышал байку о том, что никакое это не стекло, а настоящий изумруд, отшлифованный рукой признанного матера, но, как и во всем, что рассказывали об этом человеке-загадке, тут тоже трудно было отличить ложь от правды.

– Приветствую тебя, Циклоп.

– Да неужто сам господин инспектор пожаловал? Давненько я не имел удовольствия вас видеть. И каким же добрым ветром вас сюда занесло? Впрочем, не факт, что добрым, ибо всякое ваше появление в здешних местах возвещает бурю.

Валантен сел напротив собеседника, дождался, когда к ним подойдет хозяин заведения спросить, чего он желает выпить, затем кивнул на две пустые бутылки, лежавшие плашмя на столике, и заказал то же самое. Как только кабатчик повернулся, чтобы удалиться, инспектор перешел к делу:

– Три трупа за десять дней на правом берегу. Слышал что-нибудь?