Ночи синего ужаса - Фуасье Эрик

Кривой подмигнул единственным глазом:

– Черт побери! Нынче в Париже люди мрут как мухи. Синий ужас под ручку со смертью собирает жатву. Но ежели вас интересует сей убийца, будьте покойны – ученые господа с медицинского факультета его уже вычислили. Он явно иностранец, судя по имени, кое звучит не по-нашему: холера-морбус. Только вот я сомневаюсь, что вам удастся так просто нацепить браслеты на этого затейника.

– Я смотрю, ты, Циклоп, как был язвой, так язвой и остался. Однако ты меня очень обяжешь, если забудешь на время о своих дурацких шуточках. В тех случаях, о которых я говорю, синий ужас немного опоздал. Лечение, прописанное больным, было, скажем так, слишком радикальным, а заодно у каждого из них отняли по жизненно важному органу – легкое, печень и почку. Согласись, это довольно необычно.

– Ах, так вы о купальщике из бани Меннетье? Я только о нем и слышал. Парень в чем мать родила да с дыркой в боку найден в луже собственной крови – тут народу есть о чем посудачить!

– А о двух других ничего не слышал?

– Я понятия не имел об их существовании, пока вы не упомянули трех покойников. Стало быть, вы охотитесь за убийцей-рецидивистом?

– Полегче, дружище! Не делайте поспешных выводов. Расследование только началось. Тем не менее очень похоже на то, что любитель помахать скальпелем был один и тот же во всех трех случаях. В Префектуре думают, что это извращенец, неспособный совладать с темными желаниями. А ты что скажешь?

Циклоп ответил не сразу, поскольку кабатчик именно в этот момент вернулся с запечатанной бутылкой и двумя оловянными стаканчиками. В глубине живого зеленого глаза при виде янтарной жидкости зажегся радостный огонек – это подтверждало слухи о том, что старый плут отрекся от прежней авантюрной жизни не столько из-за возраста, сколько из-за разбитого сердца и застарелой печали, которую отныне лишь добрый ром мог утолить.

– Однако ваш визит оказался как нельзя кстати, инспектор! – констатировал Циклоп, опрокинув в себя первый стакан и удовлетворенно прицокнув языком. – У меня как раз в горле пересохло, а в карманах нынче что-то опустело, и я уж думал, что воздержание затянется надолго.

Он собирался налить себе еще рома, но Валантен придержал его руку:

– Баш на баш, Циклоп! Как считаешь, может ли в городе орудовать безумец с хирургическим скальпелем? Что-нибудь слышал об этом?

– Ответ «да» – на первый вопрос, «нет» – на второй. В народе только и разговоров, что про чертов мор, уже две недели ни о чем другом не судачат. Будто бы все решили, что своей болтовней они спасутся от заражения! Помяните мое слово, уличные беспорядки не за горами. А именно в такие смутные времена осмелевшие волки и приходят в города.

– И что бы ты сделал, если бы тебе надо было поймать самого опасного волка в стае?

– Так ведь я не легавый, начальничек!

– Другим мозги пудрить будешь, Циклоп. Пусть ты не из полиции, но у тебя большие связи. Не отрицай. Говорят даже, что после префекта полиции ты, вероятно, лучше всех осведомлен обо всех гнусных наклонностях обитателей нашего городка.

Одноглазый принял это за комплимент – морщинистое лицо просияло от удовольствия, и он кивнул на журнал, лежавший на столе:

– А что вы хотите, инспектор, я всегда был любознательным, и не в моем возрасте менять привычки. Впрочем, вернемся лучше к нашим баранам, точнее сказать, к волкам, а еще точнее – к самому опасному в стае. Если это не волк-одиночка, можно попытаться найти способ напасть на его след… Надзор за попрошайками не ваша епархия, конечно, но полагаю, вы все же слышали об адресных книгах, большой и малой.

Валантен пока не понимал, куда клонит Циклоп. Адресные книги в краткой и расширенной версиях действительно были в ходу у нищих, живущих подаянием. За три франка любой попрошайка мог купить список из нескольких сотен фамилий милосердных буржуа. А удвоив плату, он приобрел бы полный справочник с биографическими сведениями о каждом добряке, с указанием примерного времени, когда у него следует просить милостыню, а также религиозной принадлежности, политических взглядов, привычек и слабостей [40]. Такая ценная информация существенно облегчала работу попрошаек. Им достаточно было руководствоваться комментариями в справочнике: «легко расстается с монетой в сорок су и может оплатить жилье, если вас выселили», «никогда не дает денег, просите одежду», «проявляет жалость только к детям…»

– И при чем же тут мой обезумевший хирург? – спросил инспектор.

– Думаю, нет нужды рассказывать человеку, работавшему под началом комиссара Грондена, о том, что существует точно такой же путеводитель по парижским домам терпимости. Однако вы можете не знать, что есть и еще одна адресная книга, с более конфиденциальными сведениями. Ее продают из-под полы, и в службе надзора за нравами о такой не слыхали. В доме номер семнадцать на улице Симон-лё-Франк находится типография, где можно раздобыть это занятное сочинение, предназначенное для читателей… чуть более искушенных. Автор – анонимный, разумеется, – адресует свое произведение скорее последователям Божественного Маркиза [41], нежели скромным провинциалам, желающим развлечься в столице. На вашем месте я начал бы именно с него. И знаете что? В доказательство того, что Циклоп умеет быть благодарным к тем, кто в трудную минуту помогает его старому кораблю сняться с мели, я поделюсь с вами еще кое-какой бесценной информацией. Владелец типографии, некий Палю, не только печатает этот справочник. Если верить мухам, которые мне про него нажужжали, он еще и главный редактор, а равно составитель означенного издания. И бьюсь об заклад, у него найдется, что вам поведать!

Валантен покивал. Даже если из этого ничего не выйдет, попробовать все равно стоило. Ром он даже не пригубил, а прежде чем встать, выложил из кошелька на стол три золотые пятифранковые монеты:

– Это тебе на то, чтобы старый корабль расправил паруса. Однако берегись качки, Циклоп. Нужно успеть добраться до тихой гавани, пока тебя не накрыло волной.

– Вы мой добрый ангел, инспектор! Что ни слово – то чистое золото!

Перед тем как покинуть заведение, Валантен бросил взгляд через плечо. Старик, развалившись на скамье и блаженно прикрыв глаза, потягивал содержимое только что наполненного стакана. На лице его застыло выражение незамутненного счастья. Эта картина взволновала Валантена больше, чем можно было ожидать, ибо он невольно почувствовал душевную связь, почти сродство с этим исключительным человеком. «Что если через пару десятков лет и я таким буду? – задался вопросом инспектор. – Так ли уж мы с ним непохожи, в сущности?» И поскольку эту мысль нельзя было назвать вдохновляющей, он предпочел поскорее прогнать ее из головы и удалиться, а попросту – сбежать оттуда со всех ног.

Глава 7. Фрустрация

Тонкие пальцы с аккуратно обработанными ногтями скользили по белой коже бедра вокруг порезов, на которых поблескивали жемчужинами алые капли. Затем они устремились выше, вдоль затейливых, искусно вырезанных арабесок на животе и груди. Кончиком указательного пальца мастер подхватил одну из капель и поднес ее к губам. Жидкость оказалась теплой, густой, с легким металлическим привкусом. Истинный нектар. Рука снова опустилась, и хищный взгляд продолжил изучать замысловатую картографию рек и ручейков, растекавшихся по истерзанному телу.

Какой громкий титул для простолюдина, обязанного своим возвышением лишь удачному стечению обстоятельств и умению махать саблей. Да, папаша тоже был горазд разливать своим клинком реки крови! Но сравнения тут неуместны. Его отец был презренным мясником, смелым только потому, что ему не хватало воображения представить собственную смерть. Таких называли бравыми рубаками в те времена, когда полчища корсиканского тирана держали в страхе всю Европу. Так ведь герой семейства ухитрился словить пулю, едва дослужившись до полковника, до того как его предводитель одержал самые грандиозные победы! Бравый рубака стал калекой в двадцать восемь лет, когда еще не было ни Аустерлица, ни Йены, ни Фридланда, ни Ваграма… [43]