Дело Ливенворта - Грин Анна

– Говорит мисс Ливенворт, – сказал он.

Придя в себя, я отвернулся от того, что так притягивало меня и в то же время отталкивало, и, заставив себя ответить хоть что-нибудь прекрасному созданию передо мной, подал ей руку и повел к двери.

Лицо Мэри Ливенворт – бледное и гордое – тотчас смягчилось почти до улыбки. И тут позвольте заметить: никогда не было женщины, которая умела бы улыбаться – и не улыбаться – так, как Мэри Ливенворт. Глядя мне прямо в лицо с откровенной и нежной мольбой в глазах, она прошептала:

– Вы так добры. Мне и правда нужна поддержка. Обстоятельства столь ужасны, а моя кузина… – здесь в ее глазах мелькнул слабый отблеск тревоги, – …сегодня какая-то очень странная.

– Хм! – подумал я. – Где же та величественная, негодующая жрица с невыразимой яростью и угрозой во взгляде, которую я увидел, едва вошел в эту комнату? Неужели она пытается увести нас от страшных догадок, принижая значение своих прежних слов? Или же она настолько слепа, что вообразила нас равнодушными к тяжким обвинениям, подслушанным в столь роковой миг?

Но Элеонора Ливенворт, опиравшаяся на руку детектива, вскоре поглотила все мое внимание. К этому времени она тоже обрела самообладание, но не столь твердое, как ее кузина. Шаг ее был неуверен, когда она старалась идти, а рука, лежавшая на его рукаве, дрожала, как лист.

– О, если бы я никогда не входил в этот дом, – сказал я себе.

И все же, не успел я закончить эту мысль, как ощутил в глубине души тайный протест против нее – чувство, не знаю, благодарности ли, что именно мне, а не кому-то другому, было позволено нарушить их уединение, подслушать те значительные слова и – признаюсь ли я? – последовать за мистером Грайсом и дрожащей, колеблющейся фигурой Элеоноры Ливенворт вниз по лестнице. Не то чтобы я испытывал хоть малейшее снисхождение к ее вине. Преступление никогда не казалось мне столь мрачным. Месть, эгоизм, ненависть, корысть – столь отвратительными. И все же… Но зачем вдаваться в разбор своих тогдашних чувств? Они не могут быть интересны. Да и кто способен проникнуть в глубины собственной души или распутать для других тайные нити отвращения и влечения, которые были и остаются для него самого загадкой и чудом? Довольно того, что, поддерживая на своей руке полуобморочное тело одной женщины, но отдавая все внимание и весь интерес другой, я спускался по лестнице дома Ливенвортов и вновь попадал в грозное присутствие тех законных следователей, которые с таким нетерпением ожидали нас. Когда я снова переступил тот порог и встретил жадные лица тех, кого покинул всего на краткое время, мне показалось, будто в промежутке минули целые века: так много может пережить человеческая душа за несколько мгновений, отягощенных непосильным бременем.

Глава 7. Мэри Ливенворт

Случалось ли вам когда-нибудь наблюдать, какое впечатление производит внезапный луч солнечного света, когда он, раздвинув тяжелые дождевые облака, обрушивается на землю? Если да, то вы можете представить себе ощущение, которое вызвало в той комнате появление этих двух прекрасных дам. Мэри обладала красотой, которая при любых обстоятельствах и в любом обществе не могла остаться незамеченной. По крайней мере она – если не ее менее броская, хотя ничуть не менее интересная кузина – никогда не входила в собрание людей, не приковав к себе изумленного внимания всех присутствующих. Но, после того как произошла самая страшная из трагедий, что вы могли ожидать на появление таких красавиц от группы людей, подобных тем, которых я уже описал, кроме всепоглощающего удивления и недоверчивого восхищения? Ничего, пожалуй. И все же при первом возгласе изумления и удовлетворения я почувствовал, как моя душа содрогнулась от отвращения. Поспешно усадив свою теперь уже дрожащую спутницу в самом уединенном месте, какое только мог найти, я огляделся в поисках ее кузины. Но Элеонора Ливенворт, какой бы слабой она ни казалась во время вышеописанного разговора, в этот миг не выказала ни колебания, ни смущения. Опершись на руку детектива, который в присутствии присяжных внезапно напустил на себя убедительный вид, отнюдь не обнадеживающий, она остановилась на мгновение, спокойно взирая на открывшуюся перед ней картину. Затем, поклонившись коронеру с такой грацией и снисходительностью, что тот сразу оказался в положении вежливого гостя этого элегантного дома, мисс Элеонора заняла место, которое ее собственные слуги поспешили для нее приготовить. Она это сделала с такой легкостью и достоинством, что вся эта сцена скорее напоминала торжественный прием, нежели неловкую ситуацию, в которой все мы находились. И хотя это игра была показным притворством, она все же оказала нужный эффект. Перешептывания мгновенно прекратились, навязчивые взгляды исчезли, и на лицах всех присутствующих появилось что-то вроде вынужденного уважения. Даже я, впечатленный ее совершенно иным поведением в комнате наверху, испытал чувство облегчения, и был более чем поражен, когда, повернувшись к даме, сидевшей рядом со мной, увидел, что ее глаза устремлены на кузину с глубинным вопросом, который нельзя было назвать ободряющим. Опасаясь, какое впечатление этот взгляд может произвести на окружающих, я поспешно схватил руку Мэри, безвольно свисающую с края стула со сжатой в кулак ладонью. Я уже собирался попросить девушку быть осторожной, когда коронер медленно и внушительно произнес ее имя, оторвав ее от раздумий. Поспешно отведя взгляд от кузины, Мэри Ливенворт подняла лицо к присяжным, и я заметил на нем отблеск, напомнивший мне мою прежнюю фантазию о жрице. Но он быстро исчез, и девушка с выражением величайшей скромности на лице согласилась откликнуться на требование коронера и ответить на первые несколько предварительных запросов.

Но как же мне передать тревогу того мгновения? Как бы кротка ни казалась эта девушка теперь, я знал, что она способна на великий гнев. Собиралась ли мисс Мэри повторить здесь свои подозрения? Ненавидела ли она свою кузину или же не доверяла ей? Осмелится ли девушка заявить в присутствии свидетелей то, что так легко произносила в уединении собственной комнаты и при одном-единственном слушателе? Хотела ли она этого? По лицу Мэри Ливенворт невозможно было угадать ее намерения, и я, охваченный волнением, вновь обратил взгляд на Элеонору. Но та, пронизанная страхом и дурными предчувствиями, которые я легко мог понять, отпрянула при первом же намеке на то, что ее кузина собирается заговорить, и теперь сидела, закрыв лицо руками, побелевшими почти до смертельной белизны.

Показания Мэри Ливенворт были кратки. После нескольких вопросов, касавшихся главным образом ее положения в доме и ее связи с покойным хозяином, девушку попросили рассказать все, что ей известно о самом убийстве и о том, как оно было обнаружено ее кузиной и слугами. Подняв брови, на которых, казалось, до сих пор никогда не было и тени заботы или беспокойства, мисс Мэри ответила голосом низким и женственным, прозвеневшим в комнате, как колокольчик:

– Господа, вы задаете мне вопрос, на который я не могу ответить, насколько мне известно. Я ничего не знаю об этом убийстве и о его открытии, кроме того, что дошло до меня из других уст.

Сердце мое радостно дрогнуло, и я увидел, как руки Элеоноры Ливенворт упали с ее лба, точно камень, а по лицу ее пробежал мерцающий отблеск надежды, и тут же погас, как солнечный блик.

– Ибо, как бы странно это ни показалось вам, – с горячностью продолжала Мэри Ливенворт, и тень пережитого ужаса вновь легла на ее лицо, – я не входила в комнату, где лежал мой дядя. Я даже не подумала об этом. Единственным моим порывом было убежать от того, что было таким ужасным и душераздирающим. Но Элеонора была там, и она может вам все рассказать…

– Мы допросим мисс Элеонору Ливенворт позднее, – перебил ее коронер, однако необычайно мягким для себя тоном. Очевидно, изящество и грация этой прекрасной женщины уже произвели на него впечатление. – Нас интересует то, что видели вы. Вы утверждаете, что не можете рассказать нам ничего о том, что происходило в комнате в момент обнаружения покойного?