Дело Ливенворта - Грин Анна

– Нет, сэр.

– Только то, что случилось в передней?

– В передней ничего не происходило, – невинно заметила девушка.

– Разве слуги не проходили через переднюю, и разве ваша кузина не вышла туда после того, как очнулась от обморока?

Фиалковые глаза Мэри Ливенворт раскрылись с искренним удивлением.

– Да, сэр, но это не было чем-то примечательным.

– Однако вы помните, как мисс Элеонора вышла в переднюю?

– Да, сэр.

– С бумагой в руке?

– Бумагой? – Мэри вдруг резко обернулась и посмотрела на кузину. – У тебя была какая-то бумага, Элеонора?

Это мгновение было напряженным до предела. Элеонора Ливенворт, заметно вздрогнув при первом упоминании слова «бумага», поднялась со своего места в ответ на этот наивный вопрос и, приоткрыв губы, словно собиралась заговорить, но коронер, с твердым чувством процессуального порядка, решительно поднял руку и сказал:

– Вам не следует обращаться к вашей кузине, мисс. Лучше скажите нам сами, что вам известно.

Элеонора тотчас же опустилась обратно на стул. На обеих ее щеках проступили розовые пятна, а по залу пробежал легкий ропот – знак разочарования тех, кто был куда больше озабочен удовлетворением собственного любопытства, нежели соблюдением формальностей закона. Считая свой долг исполненным и желая быть снисходительным к столь очаровательной свидетельнице, коронер повторил вопрос:

– Скажите, пожалуйста, видели ли вы что-либо подобное в ее руке?

– Я? О нет, нет. Я ничего не видела.

Когда девушку стали расспрашивать о событиях предыдущего вечера, она не смогла добавь каких-либо новых деталей. Мисс Мэри признала, что за ужином дядя был несколько замкнут, но не более, чем в иные разы, когда его тяготили какие-нибудь деловые заботы. На вопрос, видела ли она его еще раз в тот вечер, девушка ответила отрицательно, пояснив, что была задержана в своей комнате, и что образ дяди, сидящего на своем месте во главе стола, – последнее воспоминание, которое у нее о нем осталось. В нем было столько трогательной, беззащитной и вместе с тем ненавязчивой скорби, что по залу медленно прошел взгляд сочувствия.

Я даже заметил, как лицо мистера Грайса смягчилось. Однако, Элеонора Ливенворт оставалась неподвижной.

– Был ли ваш дядя с кем-нибудь в ссоре? – далее был задан вопрос. – Хранил ли он при себе ценные бумаги или тайные суммы денег?

На все эти вопросы девушка отвечала одинаково – отрицательно.

– Встречался ли ваш дядя в последнее время с каким-нибудь незнакомцем или получал ли за последние недели важное письмо, которое могло бы пролить свет на эту тайну?

В голосе Мэри прозвучало едва заметное колебание:

– Нет, не по моему знанию. Мне о таком ничего не известно.

Но тут, бросив быстрый взгляд на Элеонору, она, по-видимому, увидела нечто, что ее успокоило, и поспешно добавила:

– Думаю, я могу сказать даже больше и ответить на ваш вопрос решительным «нет». Мой дядя имел обыкновение мне доверяться, и я непременно знала бы, если бы с ним произошло что-либо для него важное.

Отвечая на вопросы о Ханне, юная хозяйка дома дала ей лучшую характеристику. Она не знала ничего, что могло бы привести к странному исчезновению служанки или связать ее с преступлением, а также не могла сказать, водила ли та знакомства или принимала посетителей, зная лишь, что никто с подобными притязаниями в дом не приходил. Наконец, когда девушку спросили, когда она в последний раз видела пистолет, который мистер Ливенворт всегда держал в ящике своего столика, она ответила – не после того дня, когда он был куплен. Заботы о покоях дяди лежали на Элеоноре, а не на ней. Это было единственное ее замечание, которое даже для ума, отягощенного подозрениями, подобно моему, могло бы намекнуть на скрытое сомнение или тайное подозрение, и оно прошло бы без внимания, если бы сама Элеонора в этот миг не устремила на говорившую тревожный и пристально-вопрошающий взгляд. Однако настало время вновь заявить о себе любознательному присяжному. Подвинувшись к краю кресла, он втянул в себя воздух с каким-то смутным, почти смешным благоговением перед красотой Мэри и спросил, хорошо ли она обдумала то, что только что сказала.

– Надеюсь, сэр. Я всегда обдумываю все, что мне приходится говорить в такое время, – серьезно ответила девушка.

Присяжный отступил, и я уже ожидал окончания допроса, как вдруг его тяжеловесный коллега с массивной цепочкой для часов, поймав взгляд молодой дамы, осведомился:

– Мисс Ливенворт, составлял ли ваш дядя завещание?

Мгновенно каждый человек в зале насторожился, и даже опрашиваемая не смогла удержать румянца уязвленной гордости, вспыхнувшего на ее щеках. Но ответ ее прозвучал твердо и без тени раздражения.

– Да, сэр.

– Более одного?

– Мне известно только об одном.

– Вы знакомы с его содержанием?

– Да. Он не делал тайны из своих намерений ни для кого.

Присяжный поднял монокль и посмотрел на нее. Ее грация, красота и элегантность были ему безразличны.

– В таком случае, быть может, вы сможете сказать, кто более всего выигрывал бы от его смерти?

Грубость этого вопроса была слишком очевидна, чтобы остаться безмолвно принятой. Не было в том зале ни одного человека, включая меня самого, кто не нахмурился бы с внезапным неодобрением. Но Мэри Ливенворт, выпрямившись, спокойно посмотрела собеседнику в лицо и сдержанно произнесла:

– Я знаю, кто понес от нее наибольшую утрату. Дети, которых он прижал к своему сердцу в их беспомощности и горе, юные девушки, которых он окружил ореолом своей любви и защиты тогда, когда это было им всего нужнее, женщины, искавшие у него покровительства, когда детство и юность остались позади, – вот они, сэр, вот те, для кого его смерть стала потерей, по сравнению с которой все прочие беды, какие еще могут выпасть на их долю, навсегда покажутся ничтожными и маловажными.

Это был благородный ответ на самый низкий из намеков, и присяжный отступил, пристыженный. Но тут заговорил другой – тот, кто до сих пор не произнес ни слова, однако чья аура отличалась не только превосходством над прочими, но и почти внушительной суровой серьезностью. Он наклонился вперед и торжественным голосом произнес:

– Мисс Ливенворт, человеческий разум не может не создавать догадок. Скажите же, испытывали ли вы когда-либо – с основанием или без него – сознательное подозрение, указывающее на какое-либо одно лицо как на убийцу вашего дяди?

Это было страшное мгновение. Для меня и еще для одного человека – я в этом уверен – оно было не просто страшным, а мучительным. Не дрогнет ли ее мужество? Сохранится ли ее решимость защитить кузину перед лицом долга и по призыву совести? Я не смел на это надеяться.

Но Мэри Ливенворт, поднявшись со своего места, спокойно посмотрела судье и присяжным в лицо и, не повышая голоса, придав ему невыразимо ясное и острое звучание, ответила:

– Нет, у меня нет ни подозрений, ни оснований подозревать кого бы то ни было. Убийца моего дяди для меня не только совершенно неизвестен, но и совершенно не заподозрен.

Это было похоже на внезапное снятие удушающего гнета. Под общий, шумный выдох Мэри отошла в сторону, и на ее место была вызвана Элеонора Ливенворт.

Глава 8. Косвенные доказательства

И теперь, когда любопытство достигло наивысшего пика, когда завеса, скрывавшая эту ужасную трагедию, казалось, вот-вот поднимется, если не будет полностью снята, я почувствовал желание сбежать с места происшествия, покинуть это место, ничего больше не знать. Не то чтобы я испытывал какой-то особый страх перед тем, что эта девушка будет разоблачена. Холодная невозмутимость ее застывшего и бесстрастного лица сама по себе была достаточной гарантией избежания подобной катастрофы. Но если подозрения ее кузины действительно были порождены не только ненавистью, но и знанием, если это прекрасное лицо на самом деле было всего лишь маской, а Элеонора Ливенворт была именно такой, как следует из слов ее кузины и ее собственного последующего поведения, как я могу спокойно сидеть и смотреть, как ужасный змей греха выползает из этой белой розы! И все же очарование неопределенности таково, что, хотя я видел, как на лицах окружающих отражаются мои собственные чувства, ни один человек из всего этого собрания не выказал ни малейшего желания уйти, и меньше всего я сам. Коронер, на которого красота светловолосой Мэри, по-видимому, произвела впечатление не в пользу Элеоноры, был единственным в комнате, кто в этот миг остался невозмутим. Обратившись к свидетельнице с выражением, в котором уважение сочеталось с оттенком строгости, он начал: