Дело Ливенворта - Грин Анна

Я смотрел на нее с величайшим изумлением. Какая актриса была эта женщина!

– Вы просите меня сказать ей это? – воскликнул я. – Не лучше ли вам самой поговорить с ней?

– Мы с Элеонорой почти не бываем в доверительных отношениях, – ответила девушка.

В это легко было поверить, и все же я был озадачен. Во всем ее поведении было нечто необъяснимое. Не зная, что еще сказать, я заметил:

– Это печально. Ей непременно следовало бы понять, что прямота – всегда лучший путь.

Мэри Ливенворт только всхлипнула.

– О, зачем на меня обрушилось это ужасное несчастье – на меня, которая прежде всегда была так счастлива!

– Возможно, именно потому, что вы всегда были счастливы.

– Мало того, что дорогой дядя погиб столь страшной смертью, так еще и она, моя собственная кузина, должно быть…

Я коснулся руки девушки, и это, по-видимому, вернуло ей самообладание. Мэри резко оборвала фразу и прикусила губу.

– Мисс Ливенворт, – прошептал я, – вам следует надеяться на лучшее. К тому же я искренне полагаю, что вы тревожите себя напрасно. Если не откроется ничего нового, одни лишь уклончивые ответы вашей кузины не смогут повредить ей.

Я сказал это, желая проверить, есть ли у нее причины опасаться будущего. И был щедро вознагражден.

– Ничего нового? Как может появиться что-то новое, если она совершенно невиновна?

Вдруг девушку словно осенила какая-то мысль. Резко повернувшись на стуле так, что ее надушенный пеньюар коснулся моего колена, Мэри воскликнула:

– Почему они не задавали мне больше вопросов? Я могла бы сказать им, что Элеонора прошлой ночью вовсе и не выходила из своей комнаты.

– Вы могли бы?

– Да, моя комната ближе к лестничной площадке, чем ее. Если бы она проходила мимо моей двери, я непременно услышала бы, разве вы не понимаете?

Ах, вот и все.

– Это еще не доказательство, – печально ответил я. – Не можете ли вы привести какую-нибудь другую причину?

– Я сказала бы все, что было бы нужно, – прошептала девушка.

Я отпрянул. Да, эта женщина солгала бы, чтобы спасти кузину, а значит она лгала и на следствии. Но тогда я чувствовал благодарность, а сейчас был просто в ужасе.

– Мисс Ливенворт, – произнес я, – ничто не может оправдать человека, нарушающего веления собственной совести, даже безопасность того, кого мы не очень-то любим.

– Разве? – переспросила она, и ее губы дрогнули, а прекрасная грудь взволнованно поднялась, и девушка тихо отвела взгляд.

Если бы красота Элеоноры не произвела на меня такого впечатления, или ее ужасное положение не пробудило в моей душе столько тревоги, я бы с того момента чувствовал себя потерянным.

– Я не хотела сделать ничего дурного, – продолжала мисс Ливенворт. – Не думайте обо мне слишком плохо.

– Нет, нет, – возразил я.

И не было бы на свете мужчины, который на моем месте ответил бы иначе. Что еще могло бы быть сказано между нами на эту тему, не знаю, ибо в этот момент дверь отворилась, и вошел человек, которого я узнал, как того самого, что некоторое время назад последовал за Элеонорой Ливенворт.

– Мистер Грайс, – сказал он, остановившись у порога, – позвольте переговорить.

Детектив кивнул, но не поспешил сразу же к нему. Вместо этого он неторопливо прошел в другой конец комнаты, приподнял крышку стоявшей там чернильницы, пробормотал в нее несколько невнятных слов и тотчас же захлопнул. В ту же секунду меня охватила странная фантазия: будто, если бы я сейчас бросился к чернильнице, открыл ее и заглянул внутрь, я поймал бы и разоблачил ту крупицу тайны, которую ей доверил мистер Грайс. Но я подавил этот нелепый порыв и ограничился тем, что отметил сдержанное, почти почтительное выражение лица, с каким худощавый подчиненный ожидал приближения своего начальника.

– Ну? – спросил тот, подойдя. – Что там?

Человек пожал плечами и увлек своего начальника за дверь. В коридоре их голоса перешли на шепот, и, видя лишь их спины, я обернулся к своей собеседнице. Она была бледна, но спокойна.

– Он пришел от Элеоноры?

– Не знаю. Боюсь, что да. Мисс Ливенворт, – продолжил я, – неужели возможно, чтобы у вашей кузины было что-то, что она желала бы скрыть?

– Так вы думаете, она что-то скрывает?

– Я этого не утверждаю. Но много говорили о каком-то документе…

– Они никогда не найдут ни бумаги, ни чего-либо иного подозрительного у Элеоноры, – перебила его Мэри. – Во-первых, не существовало никакой бумаги, достаточно важной, – тут я заметил, как фигура мистера Грайса внезапно напряглась, – чтобы кто-нибудь стал похищать и прятать ее.

– Вы уверены? Не могла ли ваша кузина быть осведомлена о чем-нибудь…

– Не о чем было быть осведомленной, мистер Рэймонд. Мы вели самую обычную домашнюю жизнь. Я, со своей стороны, не понимаю, почему этому всему уделяют столько внимания. Мой дядя, несомненно, погиб от руки злоумышленника, намеревавшегося обворовать дом. То, что ничего не было похищено, еще не доказывает, что это не было попыткой ограбления. Что же до запертых дверей и окон, станете ли вы считать слово ирландской служанки безоговорочно правдивым в столь важном вопросе? Я – нет. Я убеждена, что убийца принадлежит к шайке людей, живущих за счет грабежей чужих домов, и, если вы не можете искренне со мной согласиться, то хотя бы допустите такую возможность – если не ради чести моей семьи, то… – и девушка обратила на меня свое прекрасное лицо: глаза, щеки, губы – все столь изящное и чарующее, – то ради меня.

В этот миг мистер Грайс повернулся к нам.

– Мистер Рэймонд, не будете ли вы так любезны подойти сюда?

Радуясь возможности увильнуть от разговора, я поспешно повиновался.

– Что случилось? – спросил я.

– Мы намерены посвятить вас в одно обстоятельство, – спокойно ответил детектив.

– Мистер Рэймонд, мистер Фоббс.

Я поклонился стоявшему передо мной человеку и застыл в тревожном ожидании. Как бы мне ни хотелось узнать, чего нам на самом деле следует опасаться, я все же интуитивно избегал любого общения с тем, кого считал шпионом.

– Дело довольно важное, – продолжал сыщик. – Мне нет необходимости напоминать вам, что это конфиденциальная информация, не так ли?

– Нет.

– Я так и думал. Мистер Фоббс, продолжайте.

В тот же миг весь облик Фоббса изменился. Приняв важный вид, он приложил свою широкую ладонь к сердцу и начал:

– По поручению мистера Грайса, наблюдая за поведением мисс Элеоноры Ливенворт, я покинул комнату вслед за ней и двумя слугами, которые проводили ее наверх, в ее собственные покои. Оказавшись там…

– Оказавшись где? – перебил его мистер Грайс.

– В ее комнате, сэр.

– Где она расположена?

– Наверху, у лестницы.

– Это не ее комната. Продолжайте.

– Не ее комната? Тогда, значит, она направлялась к камину! – вскричал Фоббс, хлопнув себя по колену.

– К камину?

– Простите, я забежал вперед, – продолжал он. – Мисс Элеонора, казалось, почти не обращала на меня внимания, хотя я шел прямо за ней. Лишь когда она дошла до двери этой комнаты, которая, заметьте, вовсе не была ее комнатой! – вставил он с драматическим нажимом, – и обернулась, чтобы отпустить слуг, она, по-видимому, заметила, что за ней следят. Затем, окинув меня взглядом, исполненным большого достоинства, которое, однако, быстро сменилось выражением терпеливой выдержки, она вошла, оставив за собой дверь открытой с вежливостью, которую я не могу в достаточной мере похвалить.

Я невольно нахмурился. При всей своей, казалось бы, добросовестности, человек этот явно не считал происходящее для себя чем-то угнетающим. Заметив мое недовольство, Фоббс смягчил тон.

– Не видя иного способа держать девушку в поле зрения, кроме как войти следом, я прошел в комнату и сел в дальнем углу. Она бросила на меня быстрый взгляд, когда я это сделал, и начала беспокойно расхаживать по комнате, что выглядело очень непривычно. Вдруг она резко остановилась прямо посреди комнаты. «Принесите мне стакан воды!» – выдохнула девушка. – «Мне опять дурно… скорее! Он стоит в углу, на подставке». Чтобы достать этот стакан, мне нужно было пройти за туалетное зеркало, доходившее почти до потолка, и я, естественно, заколебался. Но она повернулась и посмотрела на меня, и… Что ж, джентльмены, я думаю, любой из вас поспешил бы выполнить просьбу мисс Элеоноры или, по крайней мере, – Фоббс с сомнением посмотрел на мистера Грайса, – отдал бы что угодно за такую привилегию, даже если бы не поддался искушению.