Дело Ливенворта - Грин Анна

– Ох, сэр, лучше уж хозяина мне и не встречалось, чтоб злодею тому пусто было, что его убил. Такой он был щедрый да добрый, сэр, что не раз я говаривала Ханне…

Тут она вдруг оборвала себя, с комически-испуганным всхлипом оглядываясь на других слуг, точно человек, по неосторожности проговорившийся. Коронер, заметив это, поспешно спросил:

– Ханне? Кто такая Ханна?

Кухарка, старательно придавая своему округлому лицу вид безразличия, смело воскликнула:

– Она уж? Да так, горничная при дамах, сэр.

– Но я не вижу здесь никого, подходящего под это описание.

– Вы не упоминали никого по имени Ханна среди домочадцев, – сказал он, обернувшись к дворецкому Томасу.

– Нет, сэр, – ответил тот с поклоном и покосился на краснощекую кухарку. – Вы спрашивали меня, кто находился в доме в момент обнаружения убийства, и я вам ответил.

– А-а, – протянул коронер с иронией, – вижу, к полицейским судам вы привычны.

И, вновь обратившись к кухарке, которая все это время с тревогой водила глазами по комнате, он спросил:

– Так, где же эта Ханна?

– Ее тут нет уж, сэр.

– Как давно?

Кухарка судорожно перевела дыхание.

– С прошлой ночи.

– В котором часу прошлой ночи она ушла?

– Клянусь, сэр, не знаю. Я ничего не знаю об этом.

– Ее уволили?

– Не по моей части знать уж, ее вещи здесь.

– Ах, вещи здесь. А когда вы заметили ее отсутствие?

– Я не замечала. Вчера ночью она была здесь, а сегодня утром – нет, вот я и говорю, что ушла.

– Хм! – произнес коронер, медленно окинув взглядом комнату, тогда как все присутствующие выглядели так, словно в глухой стене внезапно распахнулась дверь.

– Где спала эта девушка?

Кухарка, до того мявшая в беспокойстве передник, подняла голову.

– Мы все спим наверху, сэр.

– В одной комнате?

– Да, сэр.

– Она была в комнате вчера вечером?

– Да, сэр.

– В котором часу?

– Было уж десять часов, когда мы все были в комнате, я слышала, как часы били.

– Вы заметили в ее внешнем виде что-нибудь необычное?

– У нее зуб болел, сэр.

– Ах, зуб болел. Ну и что дальше? Расскажите все, что она делала.

Но тут кухарка разрыдалась и заголосила:

– Ничего она не делала, сэр. Это не она, сэр… Ничего не сделала уж, не верьте такому. Ханна – хорошая девушка, честная, сэр, каких поискать. Я готова поклясться на Святом Писании, что она и пальцем не тронула замок двери хозяина. С чего бы ей? Она только вниз сходила к мисс Элеоноре за каплями от зубной боли, лицо у нее так ужасно ныло, и, о сэр…

– Полно, полно, – перебил ее коронер. – Я не обвиняю Ханну ни в чем. Я лишь спросил, что она делала после того, как пришла в вашу комнату. Вы говорите, она спускалась вниз. Как скоро после того, как вы поднялись?

– Правда уж, сэр, не могу сказать, но Молли говорит…

– Не важно, что говорит Молли. Вы видели, как она спускалась?

– Нет, сэр.

– Видели, как она вернулась?

– Нет, сэр.

– Видели ее сегодня утром?

– Нет, сэр, как же мне было видеть, коли она ушла?

– Но вчера вечером вы заметили, что она страдала от зубной боли?

– Да, сэр.

– Очень хорошо. Теперь расскажите, как и когда вы впервые узнали о смерти мистера Ливенворта.

Однако ответы кухарки на этот вопрос, при всей их избыточной многословности, почти не содержали полезных сведений, и коронер уже был готов отпустить свидетельницу, когда один из присяжных, вспомнив ее прежнее признание – что она видела мисс Элеонору, выходившую из библиотеки через несколько минут после того, как тело мистера Ливенворта перенесли в соседнюю комнату, – спросил, не было ли у ее хозяйки чего-нибудь в руках.

– Не знаю, сэр. Верите ли! – внезапно воскликнула кухарка. – Кажется, было. Да, теперь вспоминаю: у нее был листок бумаги. Я видела, как она положила его в карман.

Следующей свидетельницей стала Молли, горничная с верхнего этажа.

Молли О’Фланаган, как она себя назвала, была румяной, черноволосой, бойкой девушкой лет восемнадцати, которая при обычных обстоятельствах без труда ответила бы с надлежащей живостью на любой вопрос, заданный ей. Но страх порой способен сокрушить и самое крепкое сердце. И Молли, оказавшись теперь перед коронером, выглядела совсем не беспечно: ее природный румянец побледнел при первом же обращенном к ней слове, а голова упала ей на грудь в смятении столь неподдельном, что его невозможно было ни скрыть, ни неверно истолковать. Поскольку ее показания главным образом касались Ханны – того, что она знала о ней и о ее загадочном исчезновении, – я ограничусь кратким изложением сказанного.

Насколько было известно Молли, Ханна была именно тем, за кого себя выдавала: необразованной ирландкой, приехавшей из деревни, чтобы служить горничной и швеей при двух леди Ливенворт. Она служила в доме уже некоторое время, еще до появления самой Молли, и, хотя по натуре была необычайно замкнутой и отказывалась рассказывать что-либо о себе или о своем прошлом, ей все же удалось стать всеобщей любимицей. Впрочем, характер у нее был меланхоличный, склонный к задумчивости. По ночам она часто вставала и сидела в темноте, предаваясь раздумьям. «Точно какая-нибудь барышня!» – с возмущением добавила Молли. Поскольку такая привычка казалась странной для девушки ее положения, у свидетельницы попытались выведать более подробные сведения. Но Молли, тряхнув головой, ограничилась повторением одного и того же: Ханна вставала по ночам и сидела у окна – и больше она ничего об этом не знает. Отвлеченная от этой темы, во время обсуждения которой в ней вновь проявилась некоторая резкость характера, Молли перешла к событиям минувшей ночи. Ханна, по ее словам, уже два дня или больше страдала от опухшей щеки, а после того, как они накануне вечером поднялись наверх, боль так усилилась, что Ханна встала с постели и оделась. Здесь Молли подвергли тщательному допросу, но она настаивала на том, что Ханна полностью оделась, вплоть до того, что привела в порядок воротничок и ленту, затем зажгла свечу и объявила о своем намерении спуститься вниз к Элеоноре Ливенворт за помощью.

– Почему именно к мисс Элеоноре? – спросил один из присяжных.

– Потому что она всегда раздает слугам лекарства и всякое такое.

Побуждаемая продолжать, Молли заявила, что рассказала все, что знала. Ханна не вернулась к завтраку и в последствии в доме ее так и не нашли.

– Вы говорите, она взяла с собой свечу, – сказал коронер. – Она была в подсвечнике?

– Нет, сэр, просто так, без подсвечника.

– Зачем ей была свеча? Разве в коридорах мистера Ливенворта не горит газ?

– Так и есть, сэр, но мы гасим газ, поднимаясь наверх, а Ханна боится темноты.

– Если она взяла свечу, значит, та должна лежать где-нибудь в доме. Кто-нибудь видел бесхозную свечу?

– Не знаю, сэр.

– А это не она? – раздался голос у меня за спиной.

Это был мистер Грайс, и он поднял так, чтобы всем было видно, наполовину сгоревшую парафиновую свечу.

– Да, сэр! Господи, где вы ее нашли?

– В траве, во дворе, – спокойно ответил тот, – примерно на полпути к кухонной двери.

Сенсация. Наконец-то – улика! Было найдено нечто, что, казалось, связано с загадочным убийством. В одно мгновение задняя дверь стала главным объектом внимания. Свеча, найденная во дворе, служила доказательством не только того, что Ханна вскоре после того, как спустилась из своей комнаты и покинула дом, но и того, что она вышла через заднюю дверь, находившуюся, как мы теперь вспомнили, всего в нескольких шагах от железной калитки, ведущей на боковую улицу. Но Томас, вновь призванный для дачи показаний, повторил свое утверждение, что не только задняя дверь, но и все нижние окна дома в шесть часов утра он нашел надежно запертыми и задвинутыми на засов. Неизбежный вывод напрашивался сам собой: кто-то затворил дверь после ухода девушки. Кто? Увы – именно этот вопрос и становился теперь самым серьезным и роковым.

Глава 5. Показания эксперта

В разгар всеобщего подавленного настроения, вызванного внезапным открытием, неожиданно раздался резкий звонок. Все взгляды тотчас обратились к двери гостиной, как раз в этот же миг медленно отворившейся, впуская некого молодого человека и офицера, которого коронер час назад столь таинственным образом отослал. Безупречно аккуратный вид незнакомца, умный взгляд и общая уверенность сразу выдавали в нем того, кем он и являлся, – доверенного клерка солидного торгового дома. Молодой человек шагнул вперед без малейшей неловкости, хотя на него с живейшим любопытством были устремлены все без исключения взгляды, и, слегка поклонившись коронеру, сказал: