Лунный камень - Коллинз Уильям Уилки

Я остался дочерью недоволен – нет, вовсе не потому, что она позволила мистеру Франклину себя поцеловать, мистер Франклин имеет на это право. Недоволен Пенелопой я остался оттого, что она заставила меня пересказывать эту глупую историю, да еще с ее слов. Но делать было нечего, пришлось рассказывать все сначала и во всех подробностях. Оптимизм мистера Франклина таял на глазах. Он сидел насупившись и нервно теребил бородку. Когда я кончил, он повторил вслед за мной два вопроса, которые задал мальчику главный фокусник, – вероятно, чтобы получше эти вопросы запомнить.

– «Английский джентльмен приедет в этот дом по этой дороге и не по какой другой?», «У английского джентльмена эта вещь с собой?». Подозреваю, – сказал мистер Франклин, вынимая из кармана небольшой бумажный пакет, – что под «этой вещью» следует понимать знаменитый брильянт моего дяди Хернкасла.

– Боже правый, сэр! – вскричал я. – Каким же образом к вам попал брильянт этого негодяя?!

– Хернкасл завещал передать этот брильянт моей кузине Рейчел в день ее рождения, – ответил мистер Франклин. – А мой отец как душеприказчик полковника поручил мне привезти брильянт сюда.

Если б море, что бесшумно накатывалось на Зыбучие пески, вдруг у меня на глазах высохло, я бы и тогда так не удивился, услышав, чтó говорит мистер Франклин.

– Брильянт полковника перешел по наследству к мисс Рейчел?! – Я сам не верил своим словам. – А ваш отец, стало быть, душеприказчик полковника?! Держу пари на что угодно, мистер Франклин, что ваш отец не пожелал бы иметь с ним ничего общего.

– Ну это вы хватили через край, Беттередж! Какая вина лежит на полковнике? Он жил в ваше время, а не в мое. Вот и расскажите мне, что вы о нем знаете, а я расскажу вам, как получилось, что мой отец стал его душеприказчиком. Расскажу и еще кой о чем. В Лондоне мне стали известны некоторые не слишком благовидные подробности о моем дяде Хернкасле и его брильянте, и я хотел бы узнать от вас, так ли это. Вы только что назвали его негодяем. Поройтесь-ка в памяти, дружище, и скажите, почему он негодяй?

Я понял, что мой собеседник настроен серьезно, и рассказал ему все, что знал сам.

Пересказываю вам вкратце то, что я ему сообщил. Будьте внимательны, иначе потеряете нить повествования. Выбросьте из головы детей, обед, новую шляпку и все прочее. Постарайтесь забыть про политику, лошадей, про биржевой курс и интриги в клубе. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня за то, что я себе позволяю, ведь эти слова я пишу только с одной целью – вызвать у тебя интерес, любезный читатель. Бог мой, разве не был я свидетелем того, сколь невнимательно читаешь ты величайших авторов, разве не знаю, как легко тебя отвлечь, когда ты держишь в руках книгу, а не принимаешь участие в беседе?

Я упоминал об отце миледи, старом лорде с крутым нравом и длинным языком. В общей сложности у него было пятеро детей. Сначала родились два старших сына, потом, спустя какое-то время, его жена с разницей в три года родила ему трех дочерей. Моя госпожа, как уже говорилось, была из них самой младшей и самой лучшей. Артур, старший из сыновей, унаследовал титул и земли отца. Второй сын, высокородный Джон, получил в наследство от родственника солидное состояние и пошел служить в армию.

Дурна, говорят, та птица, что пачкает собственное гнездо. Благородную фамилию Хернкаслов я считаю своим гнездом и буду от всего сердца обязан читателю, если тот позволит мне описать высокородного Джона лишь вскользь, опуская подробности. Ни минуты не сомневаюсь, что большего, чем он, негодяя свет не видывал. И это не преувеличение. Начинал он службу в гвардейском полку, однако ему не было и двадцати двух, когда гвардию – умолчу по какой причине – ему пришлось покинуть. В армии, как известно, строгая дисциплина, и она пришлась высокородному Джону не по вкусу. Он отправился в Индию понюхать пороху, а заодно посмотреть, существуют ли и там тоже такие строгости. Что касается храбрости, то надо отдать Джону должное: он сочетал в себе отвагу бульдога, боевого петуха и дикаря. Хернкасл участвовал во взятии Серингапатама, после чего перешел вскоре в другой полк, а в дальнейшем – и в третий. В третьем полку он получил звание подполковника и солнечный удар в придачу, после чего возвратился в Англию.

Вернулся он с такой репутацией, что перед ним закрылись двери всех его родственников; прежде остальных (с согласия мужа, разумеется) отказала ему от дома только что вышедшая тогда замуж леди Джулия: она объявила, что ноги брата в ее доме никогда больше не будет. На совести полковника было немало темных пятен; назову лишь одно – Лунный камень.

Говорили, что, несмотря на свою смелость, он не решался признаться, как индийский брильянт попал к нему в руки. Он никогда не пытался его продать, – во-первых, потому что не нуждался в деньгах, а во-вторых (и тут также следует отдать ему должное), потому что к деньгам был равнодушен. Мало сказать, что он никому брильянт не подарил, – он даже никому его не показывал. Одни говорили, что брильянт он не демонстрирует, боясь вызвать недовольство старших по званию; другие (как же плохо они его знали!) полагали, будто он боится, как бы Лунный камень, покажи он его, не стоил ему жизни.

В этих слухах, быть может, и была доля истины. Нет, страха он не испытывал, однако в Индии на его жизнь и в самом деле покушались дважды, и никто не сомневался, что причиной обоих покушений был Лунный камень. По этой же причине, когда полковник приехал в Англию, все от него отвернулись – из-за индийского брильянта он стал у себя на родине изгоем. Мужчины не пускали его в свои клубы, женщины – и не одна, а многие – отказывались выходить за него замуж, друзья и родственники «по близорукости» не узнавали его на улице.

Иные в подобных обстоятельствах попытались бы оправдаться. Но высокородный Джон был не из тех, кто идет на попятный, даже если он не прав, даже если общество отказалось иметь с ним дело. Бросая вызов убийцам, он не расставался с брильянтом в Индии; бросая вызов общественному мнению, не расставался он с ним и в Англии. Вот вам портрет этого человека: идет до конца наперекор всем; хорош собой, но словно бы одержим дьяволом.

Какие только слухи не доходили до нас! Рассказывали, будто он курит опиум и собирает старые книги. Что ставит какие-то таинственные химические опыты. Что прожигает жизнь со всяким отребьем в лондонских притонах последнего разбора. Как бы то ни было, жизнь полковник вел одинокую, порочную и никому не ведомую. После его возвращения я встретился с ним лицом к лицу всего один раз. И вот при каких обстоятельствах.

Года за два до того времени, о котором я пишу, и за полтора до его смерти полковник неожиданно явился к миледи в ее лондонский дом. Было это 21 июня, в день рождения мисс Рейчел, и в этот день, как всегда, в доме ее светлости собрались гости. Ко мне подошел лакей и сказал, что меня хочет видеть какой-то джентльмен. Я вышел в переднюю и увидел полковника – опустившегося, состарившегося, но по-прежнему необузданного и злого.

«Ступайте к моей сестре, – распорядился он, – и скажите ей, что я приехал поздравить племянницу с днем рождения».

Он не раз писал миледи письма, хотел с ней помириться, и только (не сомневаюсь) с одной целью – ей досадить. А вот к нам домой он приехал впервые. Я едва сдержался, чтобы не сказать ему, что у миледи гости, – меня напугала дьявольская ухмылка, игравшая у него на губах. Я поднялся наверх передать его поручение, он же предпочел остаться внизу, в передней. Слуги не спускали с полковника глаз и при этом старались держаться от него подальше, так, будто он был ходячей адской машиной, которая начинена порохом и дробью и может взорваться в любую минуту.

Крутым нравом – пусть и в гораздо меньшей степени, чем ее супруг, – отличалась и миледи. «Скажите полковнику Хернкаслу, – распорядилась она, когда я передал ей слова брата, – что мисс Вериндер занята, а я видеть его отказываюсь».

Я попытался было добиться от миледи более вежливого ответа, ибо хорошо знал, что присущей джентльменам сдержанностью полковник не отличается. Безрезультатно! На этот раз семейную вспыльчивость испытал на себе я. «Вы же знаете, – сказала мне миледи, – что я всегда обращаюсь к вам за советом, когда в этом есть необходимость. На этот раз такой необходимости нет».