Шпионский крючок - Дейтон Лен

– Надеюсь, этого не произойдет, Бернард.

– Я получил вежливое письмо от тестя. Он хочет, чтобы у него была возможность постоянно видеться с детьми.

Фрэнк вынул трубку изо рта.

– Ты считаешь, он поддерживает контакты с Фионой?

– Такой вариант отбросить я не могу, он двуличный старый подонок.

– Не стоит беспокоиться раньше времени, Бернард. А что думает об этом Глория?

– Я еще не говорил с ней.

– Бернард, ты сущий осел. Сколько можно относиться к ней, словно она ничего не понимает? Просто у Глории женский взгляд на вещи.

– Вы правы, – согласился я.

– Еще бы. Кончай ходить вокруг да около. Поговори с ней. Она отлично сойдется с детьми.

– Пожалуй, мне пора двигаться, Фрэнк, – сказал я. – Все было как в добрые старые времена.

– Я рад, что ты разделил со мной обед. Знай заранее о твоем появлении, я бы уж для тебя расстарался.

– Я чувствовал себя как дома, – сказал я.

– У тебя есть машина? – спросил он.

– Да, спасибо.

– Я бы предпочел, чтобы ты не брал машину напрокат в аэропорту. Этого не стоит делать с точки зрения безопасности.

– Скорее всего вы правы, – признал я.

Он яростно попыхивал трубкой и испускал такие клубы дыма, что сам полузакрыл глаза.

– Ты остановился у фрау Хенних? – Он всегда называл ее фрау Хенних. Не думаю, чтобы Фрэнк очень любил ее, но старался держать свои эмоции при себе, как и по отношению ко многому другому.

– Да. – Краем глаза я увидел, как, улыбаясь, в комнату скользнул Тэррент. Неизменный камердинер Фрэнка всегда материализовывался из воздуха, как тень отца Гамлета. Могу ручаться, он подслушивал у дверей. Как иначе объяснить, что он ухитрялся безошибочно выбрать момент, чтобы появиться тогда, когда нужно?

Фрэнк повернулся к нему, и Тэррент сказал:

– Звонил полковник Хэмпшир. Штаб-квартира выиграла турнир.

Я глянул на Фрэнка, который, вынув трубку изо рта, улыбнулся мне и сказал:

– По бриджу.

Вот что, из-за меня Фрэнк не принял участия в финале турнира по бриджу в офицерском собрании. Вне всякого сомнения, обед, который мы разделили, был ужином Тэррента. Но я мог и ошибаться, ибо густые брови Тэррента всегда были угрожающе сдвинуты, и он неизменно напоминал кидающегося в бой. Может, камердинер Фрэнка не был голоден и возмущен; может, он просто позволил себе выпить.

– Благодарю вас, Тэррент. Вы свободны. Я сам провожу мистера Сэмсона.

– Очень хорошо, сэр.

– Не спеши, – сказал Фрэнк. – Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.

Предложение было достаточно заманчивым, но мне пришлось отклонить его.

– Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.

– А сколько сейчас времени?

– Чертовски поздно, – признал я.

– Ты думаешь, она закроет двери?

– Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.

– Она слишком много берет на себя, – сказал Фрэнк, – а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.

– Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? – Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.

– Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.

– Что же Лизл делать в таком случае?

– Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.

– Можно сдать ее в аренду.

Он прочистил трубку.

– Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.

– Может, вы и правы.

– Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.

– Но дом для нее – смысл существования.

– Надо выбирать что-то одно, – заметил Фрэнк.

– Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, – преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.

– Еще по стаканчику? – спросил Фрэнк. Он с подчеркнутой заботой положил трубку в пепельницу и подошел к столику с бутылками. – Я так и так открою бутылку.

– Да, спасибо, – сказал я, отказавшись от намерения уйти и вновь усаживаясь, пока Фрэнк наполнял мой стакан густым портвейном. – В последний раз у Лизл были заняты только три номера.

– Это лишь часть ее забот, – объяснил Фрэнк. – Врач сказал, что управлять этим заведением – непосильная нагрузка для нее. Он сказал Вернеру, что дает ей не больше шести месяцев, если она наконец не отдохнет как следует.

– Бедная Лизл.

– Да, бедная Лизл, – сказал Фрэнк, протягивая мне хрустальный стакан с портвейном. В голосе его звучала саркастическая нотка: обычно он называл ее фрау Хенних.

– Я знаю, что вы никогда не испытывали к ней симпатии, – произнес я.

– Брось, Бернард. Это неправда. – Он снова занялся трубкой.

– Так ли?

– Я считаю, что она была нацисткой, – спокойно сказал он и улыбнулся, давая понять, что лицемерит.

– Это чушь. – Лизл для меня – вторая мать. И даже если бы Фрэнка я считал вторым отцом, то все равно не позволил ему делать такие заключения на ее счет.

– Во времена Гитлера Хеннихи успешно поднимались по социальной лестнице, – сказал Фрэнк. – Ее муж был членом партии, а масса людей, с которыми она общалась, довольно сомнительные личности.

– Например?

– Да не ощетинивайся так, Бернард. Лизл и ее приятели с энтузиазмом поддерживали Гитлера, даже когда Красная Армия водружала свои знамена над Бранденбургскими воротами. – Он сделал глоток. – И только после войны она научилась держать при себе свои политические воззрения.

– Может быть, – неохотно признал я. Это было правдой: Лизл никогда не упускала возможности отметить провалы социализма.

– И еще этот Лотар Кох… Впрочем, обо всем этом мы уже говорили.

Фрэнк убежден, что у Лотара Коха, старого приятеля Лизл, нацистское прошлое. Один из немецких знакомых Фрэнка сообщил, что Кох был гестаповцем, но истории о людях, которые в прошлом служили в гестапо, вечно ходили из уст в уста, да и Фрэнк сам говорил нечто подобное о многих других. Порой мне казалось, что Фрэнка куда больше беспокоят наци, чем русские. Но это свойственно всем ветеранам.

– Лотер Кох просто чиновник. – Опустошив стакан, я поднялся. – А вы просто романтик, Фрэнк, вот в чем и заключается ваша проблема. Вы все еще надеетесь, что удастся найти Мартина Бормана, который, сидя в тростниковой хижине где-то в джунглях, помогает Гитлеру писать мемуары.

По-прежнему попыхивая трубкой, Фрэнк тоже поднялся, одарив меня одной из своих многозначительных улыбок типа «когда-нибудь-ты-увидишь». Когда мы подошли к дверям, он сказал:

– Я еще поразмыслю над запиской Дики, и мы встретимся завтра во второй половине дня, чтобы ты мог доставить ему устное послание. Это тебя устроит?

– Более чем! Я как раз хотел побродить днем.

Он понимающе кивнул, но энтузиазма я не почувствовал. Фрэнк явно не одобрял некоторые мои берлинские знакомства.

– Думаю, что тебе представится такая возможность, – сказал он.

Было примерно полвторого, когда я наконец добрался до маленькой гостиницы Лизл. Мы с Кларой договорились, что она не будет запирать двери на засов. Я поднялся по широкой центральной лестнице, которую украшали потрескавшиеся и затянутые паутиной фигурки херувимов. Из-под абажура маленькой лампы со стойки свет падал на рассохшийся паркет салона, украшенного огромным зеркалом с завитушками в стиле барокко, – хотя оно пошло пятнами и щербинами, в нем смутно еще отражались столы, накрытые для завтрака.