Шпионский крючок - Дейтон Лен

Я пытался уснуть, но сон все не шел. Мне было о чем подумать. Я не мог не обратить внимание на решительность, с которой Фрэнк сказал, что он не помнит Джима Приттимена. Он не запнулся, не мямлил и не спросил, почему я упомянул это имя. Он коротко и безапелляционно отверг мое предложение и сменил тему разговора. Отсутствие любопытства несвойственно Фрэнку: в сущности, он повел себя как-то странно.

Глава 6

– Я говорил Вилли, что не стоит ставить тут эту чертову машину. – Оторвав взгляд от блюда с массивным бифштексом, Вернер посмотрел на двух мастеров в белых халатах, которые тыкали отвертками во внутренности старого музыкального ящика, казалось, замолчавшего навсегда. На мрачном лице Вилли Лейшнера, владельца заведения, застыла скорбь, как при прощании с близким родственником. Собравшиеся в этот вечерний час поклонники поп-музыки выразили свое отношение к происходящему, направившись к выходу.

Мы сидели в одной из ниш около окна. Мальчишками Вернер и я твердо верили, что тем, кто садится у окна, накладывают порции побольше, чтобы их видом привлекать прохожих. Я так и не узнал, правда это или нет, но теперь уже это нас не интересовало.

– Могу ручаться, что этот музыкальный ящик даже не застрахован, – продолжал Вернер. В силу особенностей своего мышления он воспринимал мир как комбинацию расходов, процентных ставок, доходных вкладов и страховок.

– Он ему достался дешево, – объяснил я. – И Вилли решил, что музыка привлечет подростков.

– Он рассчитывал разжиться за счет безденежных мальчишек? – с мрачной иронией осведомился Вернер. – Вместо того чтобы привлекать их внимание, лучше бы держаться от них подальше.

Хотя мы дружили с детских лет, Вернер продолжал удивлять меня. Он не раз высказывал мнение, что отклоняющимся от традиций поведением молодежи мы обязаны телевидению, неполным семьям, безработице и обилию сахара в пище. А может быть, неприязненное отношение к подросткам – признак того, что Вернер стареет?

Деньги мой приятель зарабатывал тем, что финансировал экспорт из Восточной Европы на Запад в твердой валюте, которую раздобывал всюду, где только мог. Зарабатывать на жизнь таким образом было непросто, но Вернер, казалось, чувствовал себя как рыба в воде среди опасностей и водоворотов финансового мира. Как и многие из его конкурентов, он не обладал банковским опытом, образование же его не пошло дальше умения ловко орудовать с японским калькулятором.

– А я думал, тебе нравится молодежь, Вернер, – сказал я.

В ответ он ухмыльнулся. Вернер постоянно обвинял меня в нетерпимости и узколобости, но по поводу лозунга «свободу молодежи» он, как, впрочем, и большинство берлинцев, был согласен со мной. Мы считали, что всеобщая воинская повинность пошла бы тинэйджерам только на пользу.

Но сегодня Вернер был какой-то не такой. И дело не в его новой бороде – переходящая в усы, она придавала ему вид процветающего пивного барона времен короля Эдуарда. И не в том, что он заметно прибавил в весе, это случалось с ним неизменно, стоило лишь чуть ослабить режим. Дело было даже не в том, что он явился необычно рано, до назначенного часа встречи. Казалось, его разбирает какое-то странное беспокойство. Дожидаясь, пока принесут мясо, он крутил в пальцах то солонку, то перечницу, теребил мочку уха, потирал нос и рассеянно глядел в окно, будто о чем-то размышлял. Можно было предположить, будто он готовится к другой встрече, тем более сшитый на заказ костюм и шелковая рубашка Вернера явно не предназначались для этого заведения.

Мы сидели у Лейшнера, в свое время одном из самых известных и модных кафе рядом с Потсдаммерплац. Теперь оно заметно обветшало, и тут почти не было посетителей. В таком состоянии кафе находилось уже много лет, потому что все огромное пространство Потсдаммерплац – здесь в свое время было едва ли не самое бурное в Европе уличное движение – ныне стало немноголюдным и тихим, отданным во власть вооруженных воинских патрулей, непрестанно циркулировавших среди витков колючей проволоки. Преисполненные искреннего сочувствия к собакам, которое не распространялось на соотечественников, они не позволяли животным выскакивать на минные поля. Поскольку весь прилегающий район стал тихой заводью, кафе Лейшнера превратилось в такое место, где посетители весьма осмотрительны в беседах с незнакомцами и куда регулярно наведывается полиция для проверки документов тех и других.

В свое время по соседству был расположен роскошный отель, примыкавший к огромному железнодорожному вокзалу Анхальтер, который считался самым большим в мире. Сохранившееся в музее расписание гласило, что каждый день к его перронам подходило сто сорок пять поездов, восемьдесят два из них были шикарными дальними экспрессами, с коктейль-барами, спальными вагонами и обеденными салонами. Под железнодорожными путями по специально проложенным туннелям сновали носильщики, ворочая сундуки, чемоданы, попадались даже клетки, в которых можно было видеть любую живность, вплоть до крокодилов и свиней, а персонал в аккуратных мундирах помогал избегать столкновения потокам прибывающих пассажиров, направляя их прямо в бархатный уют фойе знаменитого отеля «Эксцельсиор», который был за соседними дверями. Совсем рядом на Лейпцигерштрассе располагались известные магазины, посольства, изысканные строения, примыкавшие к Тиргартену, правительственные учреждения германского рейха и дворец императора. В те дни казалось, движение тут никогда не затихает; ночная жизнь гуляк, что так и не могли уснуть, плавно переходила в завтраки.

Теперь вокзала Анхальтер практически не существовало, если не считать большого строения желтого кирпича, в котором располагались билетные кассы. Летом его почти не было видно из-за разросшихся деревьев. За этим зданием, как нам с Вернером в школьные годы удалось выяснить, простиралось необитаемое пространство, отданное ржавым рельсам, помятым паровозным кабинам, составам старых спальных вагонов и обломкам сигнальных устройств с ручками, которые можно было крутить и дергать. После того как в апреле 1945 года отсюда в Магдебург ушел последний поезд, линии оставались пустынными. Здесь обитали лишь несколько бродяг и беженцев, они проводили ночи в развалинах, но считали их слишком негостеприимными даже для своих скромных потребностей.

Неподалеку высились мрачные развалины разрушенных при бомбежках зданий с сорванными крышами, их фасады могли сойти за чудовищные огромные декорации для какого-то фильма. Так теперь выглядело место, которое когда-то считалось центром всей Европы. Редкие машины, показывавшиеся здесь, спешили к редакциям газет на Кохштрассе или к Чекпойнт-Чарли, располагавшемуся недалеко от заваленного мусором прохода, что тянулся вдоль Стены.

А вот кафе Лейшнера осталось. Вилли Лейшнер, допустив такую оплошность, как установка музыкального ящика, все же не забыл, как наливают бокал крепкого берлинского вина, а его жена, австрийка по происхождению, раз в неделю делала самый лучший яблочный пирог в городе. Тут подавались горячие бифштексы с небольшой порцией картофельного пюре, капусту жарили на масле и сдабривали острой подливой.

Когда Вернер наконец расправился с огромной порцией мяса, положив на последний кусок слишком много хрена, настало время затронуть тему разговора, ради которого я, собственно, и явился сюда.

– Мне кажется, – сказал я, – что Лизл в отличной форме.

– Ты видел ее не больше пяти минут, – отозвался Вернер, собирая кусочком хлеба с тарелки последние остатки подливы. Острый хрен фрау Лейшнер не сказывался на Вернере, как на мне.

– Утром она еще спала, мне не хотелось ее беспокоить. – Я осторожно нацепил на вилку оставшийся неизмельченным кусочек хрена и попробовал на зуб. Он был весьма и весьма острым.

– Лизл просто глупая старая женщина, – внезапно с несвойственной ему резкостью сказал Вернер. Это говорило о степени раздражения, которое им владело. – Врач втолковывал ей, что она должна следить за своим весом и не волноваться. Она же пьет, она курит, она выходит из себя, она спорит и гневается. Абсурд. – Может, в голосе его была не горечь, а грусть.