Шпионский крючок - Дейтон Лен

– Не изображай из себя идиота, – отнесся я к Стренгу. – Твоя информация из Берлина или из Франкфурта?

– Из Берлина, – сказал Стренг. – С Норманненштрассе. – Это был большой квартал серого камня в районе Берлин – Лихтенберг, откуда восточногерманская Штази – служба государственной безопасности – оберегала свой мир, пытаясь подобраться к нашему.

– Миновал уик-энд, – сказал я. – Чему трудно радоваться. – Если во франкфуртском отделении Штази прогонят данные через компьютер, то придут к выводу, что им попалось в руки что-то стоящее.

– Вопрос, который ныне стоит на обсуждении, – сказал заместитель с той изысканной любезностью, которую демонстрируют барристеры [2] в суде, подводя нервничающего ответчика к неизбежному признанию вины, – заключается в том, как нам действовать. – Глянув на меня, он склонил голову набок, словно так я был лучше ему виден.

В ответ я тоже уставился на него. Заместитель был забавным маленьким пухлым человечком с блестящими глазками, лоснящейся розовой физиономией и аккуратной прядкой волос на черепе. Черный сюртук, жилет, в кармашках которого хранились огрызки карандашей, полосатые брюки, галстук какой-то омерзительной «паблик-скул», пришпиленный драгоценной заколкой. Юрист. Встреть вы его на улице, подумали бы, что это какой-то бедный солиситор [3] или клерк у барристера. В прежней реальной жизни – то есть пока не очутился в стенах этого здания, – он руководил одной из наиболее преуспевающих юридических фирм в Лондоне. Позволить себе увлечься столь неблагодарной работой, как наша, – я не мог себе представить, зачем ему это нужно, но заместитель был всего лишь в шаге от того, чтобы возглавить департамент. ГД, образно говоря, дышал на ладан.

– Вы хотите сказать, – спросил я, – что кто-то должен взять это на себя?

– Именно так, – сказал заместитель. – И думаю, все мы желали бы выслушать ваше мнение, Сэмсон.

Я помедлил с ответом, чтобы потянуть время.

– Имеются данные от берлинской полевой группы? – спросил я. – Или откуда-то еще?

– Не думаю, что БПГ должна быть втянута в эту ситуацию, – торопливо бросил Стренг. Он говорил от имени оперативного отдела.

И был, конечно, прав. При таком положении дел посылать человека из Западного Берлина было бы чистым сумасшествием. В том регионе незнакомое лицо немедленно привлечет внимание любого тайного агента, черт бы побрал их, да и тех, кто свободен от службы.

– Вы совершенно правы, – сказал я, делая вид, что уступаю ему.

– Нашего человека тут же накроют, – дополнил свою мысль Стренг. – Не успеют высохнуть чернила в регистрационной книге у портье гостиницы.

– У нас есть люди и поближе, – произнес заместитель.

Теперь все уставились на меня. Знали, какой должен последовать ответ, но хотели удостовериться, что услышат его от бывшего полевого работника, который и рискнет высказаться вслух. После чего сотрудники Центра вернутся к своим делам, своим ленчам или просто погрузятся в дремоту до очередного кризиса.

– Мы не можем оставить их в таком положении, – сказал я.

Все закивали. Первым делом надо согласиться даже с неправильным ответом, поскольку это соответствует этике департамента.

– Они неплохо снабжали нас, – сказал Дики. – Конечно, ничего особенного. Просто работали в литейном производстве, но нас никогда не подводили.

– Я бы хотел выслушать мнение Сэмсона, – прервал его заместитель. Он крутил в пальцах тоненький золотой карандашик. Затем, положив обе руки на блокнот, откинулся в кресле, поднял на меня глаза и ободряюще улыбнулся.

– Нам придется предоставить событиям течь своим чередом, – наконец сказал я.

– Продолжайте, – голосом церемониймейстера произнес заместитель.

Я откашлялся.

– В данной ситуации мы ничего не можем сделать. Нам остается лишь ждать развития событий.

Все повернулись, желая увидеть реакцию заместителя.

– Я думаю, в этом что-то есть, – сказал он наконец. Дики Крайер улыбнулся, не скрывая облегчения, поскольку кто-то наконец принял решение. Особенно его радовало решение ничего не делать. Потянувшись, он запустил руки в курчавую шевелюру и, оглядывая помещение, закивал. Затем бросил взгляд на клерка, который записывал все, что тут говорится, дабы убедиться, что тот ничего не упустил.

Ну, свои деньги за этот день я уже отработал. Сказал именно то, что они хотели от меня услышать. Теперь в течение суток или около того ничего не случится, если не считать, что группе польских рабочих при соблюдении всех правил асептики и в присутствии стенографа будут вырывать ногти.

Раздался стук в дверь: доставили поднос с чаем и бисквитами. Биллингсли, может, потому что он был самым молодым из нас и менее других поражен артритом или потому, что хотел произвести впечатление на заместителя, расставил чашки с блюдцами и расположил на полированной поверхности стола чайник с заваркой и молочник.

– Овсянки бы с шоколадом! – провозгласил Гарри Стренг. Я поднял на него глаза, и он подмигнул. Гарри понимал, что к чему. Гарри сам провел достаточно времени на лезвии бритвы, чтобы догадываться, о чем я думаю.

Он налил мне чаю. Я взял чашку и отпил несколько глотков. Они скользнули по пищеводу почему-то струйкой кислоты. Заместитель, склонившись к Биллингсли, спросил у него о причине простоя компьютеров в «Желтой субмарине». Биллингсли ответил, что от этих «электронных игрушек» вечно приходится ждать неприятностей. Заместитель сказал, что таковых не должно быть, если за оборудование уплачено два миллиона фунтов.

– Бисквит? – предложил Гарри Стренг.

– Нет, спасибо.

– Насколько мне помнится, вы предпочитаете овсянку с шоколадом, – с сардоническим выражением лица повторил он.

Я слегка наклонился, чтобы увидеть текст, который заместитель набрасывал в своем блокноте, но там были только завитушки: сплетения сотен концентрических кругов с жирной точкой в середине орнамента. Побег невозможен; решения нет; вообще ничего нет. Я предположил, что именно такой ответ на свой вопрос он ожидал услышать, и я его высказал. Десять из десяти, Сэмсон. Можете идти и получать свои двести фунтов.

В соответствии с общепринятым протоколом предполагалось, что даже самые занятые из нас могут покинуть зал, лишь когда заместитель допьет свой чай. И в ту минуту, когда он наконец двинулся к дверям, Морган – самый раболепный приверженец ГД – влетел с раскрасневшимся лицом, в накинутом на плечи плаще, держа перед собой, как алтарную свечу, короткий сложенный зонтик.

– Простите, что опоздал, сэр. К сожалению, у меня вышла из строя машина, – выпалил он со своим звонким уэльским акцентом и закусил губу. Краска возбуждения сползла с его лица, явив необычную бледность.

Инцидент явно не понравился заместителю, но он проявил исключительную сдержанность.

– Мы справились без вас, Морган, – сказал он.

Когда он вышел, Морган взглянул на меня, не пытаясь скрыть глубокую ненависть. Видимо, он решил, что его унижение – дело моих рук, или, возможно, ему не понравилась роль свидетеля, в которой я оказался. В любом случае, если бы департаменту понадобился могильщик, чтобы похоронить меня, Морган с энтузиазмом взялся бы за эту работенку. А может, он уже копал мне яму.

Я спустился вниз, испытывая облегчение после утреннего совещания. Омрачала настроение лишь перспектива разбирать груды бумаг, скопившихся в моем тесном кабинетике. Ими был завален стол у окна. Взгляд мой упал на две тщательно упакованные подарочные коробки, одну из которых украшала надпись «Билли», другую – «Салли». Их доставил фургон от «Харродса» вместе с карточками, на которых слова «С глубокой любовью от мамочки» не были написаны рукой Фионы. Я собирался вручить подарки ребятам еще до Рождества, но оставил их здесь. В предыдущее Рождество она тоже прислала подарки, и тогда я положил их под елку. Дети прочитали сопроводительные открытки без каких бы то ни было комментариев. Но в этом году мы встречали Рождество в нашем новом домике, и мне не хотелось, чтобы в нем чувствовалось присутствие Фионы. Переезд дал мне возможность избавиться от ее личных вещей. Я хотел начать все с чистого листа, но присутствие двух коробок, которые всякий раз бросались мне в глаза, когда я входил в кабинет, решительно не облегчали эту задачу.