Шпионский крючок - Дейтон Лен

На столе царил сущий бедлам. Моя секретарша Бренда исполняла обязанности двух канцеляристок, которые то ли больны, то ли беременны, то ли черт знает что, и мне предстояло самому разбирать недельный завал, образовавшийся, пока я отсутствовал.

Первым делом я занялся посланием с красной полоской, означавшей срочность. Эти послания, распоряжения, задания и советы поступали каждые полчаса. Слава Богу, Бренде хватило сообразительности не отсылать их мне в Вашингтон. Ну а теперь я вернулся в Лондон, и они придумают что-то еще, дабы вытащить все-таки Джима Приттимена в Лондон. И тогда компания зажившихся старых перечниц из Центрального фонда будет поджаривать его на медленном огне, тщательно пытаясь сделать ответственным за свою собственную некомпетентность.

Я уже было кинул все эти материалы в корзинку для секретных документов, когда обратил внимание на одну подпись. Биллингсли. Биллингсли! Чертовски странно, но он ни слова не спросил в конференц-зале о том, как прошла поездка. Его страстное желание добраться до Приттимена, если не сказать – одержимость, с которой он этого добивался, претерпела какие-то решительные изменения. Это было свойственно таким людям, как Биллингсли, да и многим прочим в департаменте: они внезапно впадали в панику, сменявшуюся потерей памяти.

Словом, я бросил бумаги в корзинку и постарался забыть о них. Не было никаких оснований доставлять хлопоты Джиму Приттимену. С моей точки зрения, он был просто дурак, который внезапно испытал необоримую тягу к земным радостям. Мог дать показания и остаться пай-мальчиком: у него была возможность выкрутиться и не раздражая их. Но я подумал, что ему нравилась конфронтация. Пожалуй, имеет смысл предельно затушевать эту историю. Когда дело дойдет до письменного отчета, я не стану передавать решительный отказ Джима, намекну, что он продолжает размышлять. А до того, как у меня потребуют отчет, вообще буду молчать.

С Глорией мы встретились за ленчем в ресторане. Неплохое знание венгерского недавно обеспечило ей работу на нижних этажах – продвижение, связанное и с большей зарплатой, и с большей ответственностью. Я прикинул, что, по их мнению, этого будет более чем достаточно, чтобы заставить ее забыть обещания оплатить расходы на Кембридж. Новая работа Глории означала, что теперь мне придется видеть ее куда реже, и ленч предоставлял единственную возможность обсудить днем наши домашние дела: если пригласить Крайера на обед, не будет ли это воспринято как вызов по отношению к другим? Где найти адрес химчистки? Почему я открыл новую коробку консервов для Маффина, когда предыдущая еще полна наполовину?

Я спросил, что слышно про ее заявление об уходе, втайне надеясь, что она переменила намерение. Но Глория стояла на своем. Когда я завел разговор о грибном соусе для зимнего салата, она сообщила мне, что получила известие от своей подруги: та нашла ей в Кембридже удобную комнатку, которую Глория скорее всего сможет снять.

– Что же делать с домом?

– Не так громко, дорогой, – сказала она. Мы продолжали пребывать в абсурдной уверенности, будто наши коллеги – во всяком случае те из них, кому это интересно, – не знают о нашей совместной жизни. – Буду платить половину арендной платы. Я же говорила тебе.

– Янеоб этом, – ответил я ей. – Просто мне не хочется каждый вечер сидеть в одиночестве у телевизора и собирать в кучи грязное белье, чтобы потом кидать его в стиральную машину.

На лице ее мелькнула тень улыбки. Наклонившись поближе ко мне, она сказала:

– Когда ты увидишь, сколько набирается каждый день детской грязной одежды, поймешь, что беспокоиться надо не о том, как загрузить стиральную машину, а где складывать запасы стирального порошка. – Она сделала глоток апельсинового сока с витамином «С». – Наймешь няню для детей. Какая-нибудь замечательная миссис Палмер будет приходить в будние дни и крутиться по дому, а я – приезжать каждый уик-энд. Не понимаю, что тебе не нравится.

– Я хочу, чтобы ты была хоть чуть ближе к реальности. Кембридж расположен чертовски далеко от Балаклава-роуд. На шоссе в конце недели творится что-то несусветное, сервис на железных дорогах еще хуже, к тому же тебе придется сидеть за книгами не поднимая головы.

– Я хочу, чтобы ты перестал волноваться, – сказала она. – Как у тебя со здоровьем? После Вашингтона ты не похож на себя. У тебя были там какие-то неприятности?

– Знай я, что ты собираешься делать, вел бы себя по-другому.

– Я уже все тебе объясняла. Много-много раз. – Она опустила глаза и стала есть свой зимний салат, словно ей больше нечего было мне сказать. В каком-то смысле Глория права. Она уже не первый год втолковывала мне, что будет учиться в Кембридже, где собирается получить степень по ПФЭ: политике, философии и экономике, – к чему у нее лежит сердце. Глория так часто повторяла мне это, что я как-то привык пропускать ее слова мимо ушей. И когда она сообщила, что в самом деле подает заявление об уходе с работы, я искренне удивился.

– Мне-то казалось, это будет только в следующем году, – сдаваясь, пробормотал я.

– Тебе казалось, это никогда не произойдет, – вежливо уточнила она. Затем, подняв глаза, она одарила меня восхитительной улыбкой. Один результат дурацкой затеи с Кембриджем был налицо: Глория пришла в удивительно хорошее настроение. Или оно появилось в результате того, что было видно, как я расстроен?

Глава 3

Этот вечер у Глории был посвящен родителям. Во вторник у нее вечерние занятия по математике, в среду – курсы по экономике, а в четверг вечером она навещала отца и мать. Все было настолько четко расписано, что порой я думал, не является ли общение со мной одним из пунктов недельной программы.

Я задержался на работе лишний час, когда раздался звонок снизу от мистера Гаскелла, недавно вышедшего в отставку сержанта артиллерии, который работает вахтером в приемной.

– Явилась некая леди. Спросила вас по имени. Мистера Сэмсона. – Охранник конспиративно говорил хриплым шепотом. Мне оставалось лишь догадываться: проявляет он уважение к моему профессиональному или же социальному статусу?

– Она назвала свое имя, мистер Гаскелл?

– Люсинда Мэттью. – Мне показалось, он прочитал это с визитной карточки, которую посетительница вручила ему.

Имя ни о чем мне не говорило, но я счел за благо промолчать об этом.

– Сейчас спущусь, – сказал я.

– Да, это будет лучше всего, – согласился охранник. – Я не могу позволить ей подняться наверх в здание. Вы же понимаете, мистер Сэмсон?

– Понимаю. – Я выглянул в окно. Низкие серые облака весь день не пропускали света и сейчас опустились еще ниже, из-за чего казалось, редкие снежинки предвещают большой снегопад. Вид их заставил меня поежиться.

К тому времени, когда я убрал со стола документы, проверил хранилище досье и спустился в холл, таинственная Люсинда уже исчезла.

– Весьма симпатичная малышка, сэр, – доверительно сообщил мне Гаскелл, когда я спросил его, как выглядела дама. Он стоял рядом с конторкой в пригнанной синей униформе, нервно барабаня пальцами по стопке журналов с загнутыми краями, оставленных тут посетителями, которым пришлось провести в неприглядном холле долгие часы ожидания. – И держится с достоинством, чистая леди, если вы понимаете, что я имею в виду.

Трудно себе представить, что он имел в виду. Гаскелл предпочитал пользоваться лексикой, понятной лишь ему самому. Особенно загадочен он был, когда шла речь о внешнем виде посетителей, званиях и чинах, что скорее всего вообще свойственно всем отставникам. Мне и раньше доводилось слышать уклончивые высказывания Гаскелла. И я никогда не мог толком понять, о чем он ведет речь.

– Где дама собиралась ждать меня?

– Она оставила машину на тротуаре, сэр. Я был вынужден попросить ее убрать автомобиль. Вы же знаете правила.

– Да, знаю.

– Машины со взрывчаткой и все такое. – Какую ерунду он бы ни порол, в голосе неизменно сохранялась уверенность, что все должны подчиняться его командам.