«Так, Алфи, да ведь?» – начала Оливия, когда мы подъехали к ферме. В окнах дома горел свет. Я знал, что папы там нет, это мог быть только Эрик. Один или со своими друзьями.
«Арчи», – поправил ее я. Машинально. Теперь я жалею, что назвался ей тогда настоящим именем. Будто подыграл.
«Ну конечно!» – проворковала она, затем потянула ко мне руку и просунула пальцы в мои волосы. Ощущения были такие, словно она ногтями скрипела по грифельной доске. Ее муж заглушил мотор и начал о чем-то разговаривать с отцом, тихо и напряженно.
«Твой брат Эрик повел себя как непослушный мальчик», – сказала она.
Мне на фразе «непослушный мальчик» стало дурно. Она и без того так капризно дула губки, что желудок сжимался. Мне стало жаль ее сына Саксона.
«Мы с мужем столько ему дали – а он отплатил нам предательством, взял и связался с человеком из полиции. Но ты-то у нас хороший мальчик, да?»
Она положила ладонь на мою щеку, и, клянусь, в тот момент я хотел ей пальцы откусить. Тогда она вдруг подскочила, открыла дверь, схватила меня за руку и потащила за собой.
«Эрик! – заорала она. – Мы знаем, что ты там. Выходи и посмотри, какого милого ягненочка я нашла!»
Ее муж и свекор из машины не вышли, лишь повернулись скучающе на нас посмотреть. Эдмунд медленно развернулся, зажигая сигарету, затем раздраженно выпустил дым и сделал прогоняющий нас жест рукой.
«Обойди дом, – гавкнул он. – И смотрите за дорогой. Если Эрик не отдаст нам то, что мы просим, этого ждет трагическая смерть утоплением».
Тогда я подумал, что пора доставать нож, но их было трое, а я один. Я понял, что за домом мы с Эриком вдвоем сможем справиться с Оливией, а затем убежать в лес.
– Что-то мне подсказывает, что все пошло не так, – сказала я. Меня распирало от самых разных чувств. Арчи сидел рядом, рассказывая свою историю, а я была напугана за него из прошлого. Все давно закончилось, а тревога и ужас за шестнадцатилетнего Арчи все равно холодили тело.
– Не так, – подтвердил Арчи. – Потому что в доме был не Эрик. А она. – Он кивнул на девушек напротив. – И ты выбежала из задней двери, когда услышала, что Оливия зовет Эрика. Когда Оливия поняла, что мы не одни, ее гнев удвоился. Неправильно будет сказать, что жена поддерживала зверства Эдмунда. Ей просто казалось, что власть имущие могут делать все, что захотят, в принципе. И ей не нравилось, когда у слабых и ущемленных было преимущество. Думаю, именно в тот момент она решила меня убить, – добавил Арчи.
Я резко вдохнула и почувствовала, как его ладонь несколько раз успокаивающе сжимает мою. Этот жест вроде помог, а вроде бы и нет. То была история жизни и смерти. Я была рада, что Арчи выжил, но знала, кто умер. Меня раздирали осознание, что она была плохим человеком, и воинственное чувство справедливости – хотя что есть справедливость? Где была справедливость, пока Саманту угрозами и взятками заставляли уничтожать все улики, пока полиция с удовольствием отворачивалась?
– Оливия толкала меня к ручью, который огибает ферму. С задней стороны дома берег был не такой ухоженный – повсюду торчали камни, они-то и сослужили мне службу. Я притворился, что запинаюсь и вот-вот рухну. В согнутом положении я достал из-за пояса нож, но Оливия успела толкнуть меня, я полетел на камни, прямо в воду. Ее рука сжала мою шею, удерживая под водой. Я же все пытался воспользоваться ножом.
Крупным парнем я не был, но, чувствуя, как нож вырывают из руки, я смог скинуть с себя Оливию и вдохнуть. Я успел сделать лишь один вдох, когда нож опустился на мое горло. Оливия обезумела, шипя мне на ухо: «Ты должен убедительно утонуть, так что будь хорошим мальчиком… Но не думай, что я не смогу припрятать твое тело, если придется перерезать горло. Может, заставлю старшего братика этим заняться?»
И в этот момент я схватил из-под коленей камень, решив, что раз уж она собралась меня резать, то пусть хоть камнем разок получит по лицу. Все случилось так быстро – я выкрутился и ударил ее по лбу. Она упала на каменистый берег. Кровь на ее лице казалась черной в лунном свете.
«Молись, чтобы не убил ее», – сказал мне Эдмунд своим низким, хищным голосом. Он нависал над нами, но его лицо было скорее строгим, чем взбешенным. В одной его руке все еще догорала сигарета, он сделал долгую затяжку и осмотрел тело Оливии, будто прикидывая, что с ней делать. «Тела двух глупых подростков я смогу объяснить, а вот тело жены – едва ли». Он присел и проверил пульс на ее шее. По его лицу невозможно было понять, почувствовал он биение сердца или нет. «Как же сложно будет найти такую же преданную жену, как Оливия», – прозвучало это так, словно он говорил о служанке, а не о любимой женщине. Он спокойно расхаживал вокруг безжизненного тела, и я понял: люди для него как вещи. Особенно женщины. Оливия просто была полезной вещью.
«Придется вам со мной прокатиться, – сказал он и указал на меня. – Ты помоги засунуть ее в багажник. А ты… – он снова махнул рукой, – залезай на заднее сиденье». Он выкинул окурок в реку и схватил Оливию за ноги. В ужасе я взял ее за руки, и мы потащили тело к «Бентли».
«Господи…» – Гарри Грейвсдаун – лорд Грейвсдаун – до сих пор сидел на пассажирском сиденье и, повернувшись, увидел, как мы с Эдмундом тащим Оливию, словно мешок картошки. Эдмунд опустил ноги, я – руки, и он побежал за ключами от багажника. Тогда и надо было заметить кольцо, но я был в оцепенении от своего поступка, думал только о последствиях, мелочи пропускал.
Арчи поднял затуманенный взгляд куда-то на стену над головами девушек напротив.
– Тогда ты велела мне бежать. Я не хотел тебя бросать, но знал, что бегаю быстрее и смогу привести помощь. Ненавижу себя за то, что побежал, – сказал Арчи. – Думая о той ночи, я часто гадаю, как бы все обернулось, останься я тогда с тобой. Но я убежал… И дальше эта история стала твоей.
Мы оба выжидающе посмотрели на девушку напротив.
– Самое важное, – произнесла она, – я никому никогда не рассказывала… Мы с Арчи подумали, что он убил Оливию, но уже совсем скоро я поняла, что это не так. Мы не проехали и минуты, когда услышали, как она кричит и лупит по багажнику. Но ее муж и не думал останавливаться…
Глава 35
Дженни скрывается в своей спальне, ей нужно ответить на несколько срочных рабочих писем, так что я остаюсь наедине со стопками бумажек и собственной растерянностью. Вдруг вспоминаю про нож и про то, как в последний раз мы уперлись в тупик, решив поискать сторонние узелки, которые уже можно размотать.
Я снимаю блокировку с телефона, большой палец замирает над приложением камеры слежения. Я сотни раз просмотрела запись со дня смерти Пеони, но, может, перестать следить, кто приходит и уходит, а сосредоточиться на деталях, которые откроют мне новую сторону истории? Я пролистываю папку с записями до той самой, что выделили полицейские: несколько секунд, за которые Бет подходит к двери, открывает ее, оставляет корзинку и тайно впускает в дом кого-то еще.
В то утро было влажно, Бет была в своем плаще и держала зонтик. Он прятал ее лицо, и, если б не корзинка и узнаваемая фигура, под зонтом мог быть кто угодно.
Сердце начитает колотиться с этим осознанием. Это мог быть кто угодно.
Отматываю запись назад, смотрю еще раз и еще раз, присматриваюсь к каждой детали. Приближаю руку и сначала узнаю ключи, а потом краску под ногтями.
Это мама.
Это ее ключи, я вручила ей их, когда она приезжала в гости в последний раз, – узнаю брелок с логотипом Барбикана [271].
– Керамический котик, – шепчу я. – Никто бы не догадался искать ключи от шкафчиков с папками. Господи, мам!
Я хлопаю ладонью по ближайшей книжной полке, довольно сильно, рука отзывается болью, а несколько безделушек начинают шататься.
