Боб Оз закончил инвентаризацию, выпрямившись на барном стуле. В молодости он занимался борьбой и плаванием. Чемпионом не стал, но спорт подарил ему тело, которое годы почти не испортили. Точнее, не портили до недавнего времени. Он положил руку на рубашку под своим фирменным желтым пальто. Мерзкое маленькое брюшко. И это при том, что за три месяца, прошедших с момента расставания с Элис, он ел меньше, чем когда-либо. И дело не в таблетках — он их больше не принимал. Зато пил он больше, тут без сомнений. Намного больше.
Кличку «Боб-на-одну-ночь» придумал коллега еще в начале его карьеры, до того как он встретил Элис и стал «Бобом-для-одной-женщины». Это было в те времена, когда они с коллегами отмечали любой триумф, большой или маленький — а в крайнем случае и поражения — в барах Динкитауна. Тогда они были достаточно молоды, чтобы легко стряхивать похмелье, и Боб чаще всего просыпался с женщиной в постели. Коллег-мужчин особенно впечатляло, как этот бледный рыжий парень умудрялся цеплять женщин, даже когда был настолько пьян, что едва стоял на ногах. Любому, кто спрашивал о его секрете, он отвечал одно и то же: он просто больше старается. Он не сдается. Некоторые из этих женщин сами упрашивали забрать их в постель. Когда у тебя нет ни внешности, ни денег, ни обаяния, приходится работать усерднее конкурентов. Конец истории.
— Повторить?
Боб кивнул и посмотрел на барменшу, наливавшую ему виски. Она кого-то ему напоминала, и теперь он понял кого. Крисси Хайнд, вокалистку и гитаристку «The Pretenders». Черные волосы, прямая челка. Дерзкая, самоуверенная, скорее интересная, чем красивая. Высокие скулы, узкие, чуть раскосые глаза. Слишком много туши. Русские корни? Длинные тонкие конечности. Узкие джинсы, в которых, знала, что смотрится отлично. Мешковатая футболка, намекающая, что рекламировать там особо нечего. Не проблема, Боб всегда больше ценил ноги и задницу. Конечно, полуприкрытые жалюзи в баре не пропускали утреннее солнце, но он разглядел морщинки на ее лице. Видно, что жизнь её потрепала. Тридцать пять, ближе к сорока. Хорошо. Это повышало его шансы.
Боб сделал глоток и снова с шипением втянул воздух. Вывеска на тротуаре обещала «Счастливые часы», но скидка касалась лишь горстки брендов виски, так что берешь то, что дают. Боб кашлянул.
— Лайза. Тебя ведь зовут Лайза, верно?
— Какая разница, — ответила она и зевнула, забирая пустой пивной бокал клиента, который только что ушел.
— Так тебя назвал парень, который только что был здесь.
— Ну, раз так, то ладно.
— Окей, — сказал Боб и сделал еще глоток. — Знаю, Лайза, ты слышала это тысячу раз, но знаешь что? Моя жена меня не понимает.
Лайза парировала, не моргнув глазом:
— А я-то надеялась, у тебя её нет.
Боб натянуто улыбнулся.
— Тебе дают чаевые за такие реплики, детка?
— А тебе дают бабы за твои, детка?
Боб задумчиво посмотрел на ее бесстрастное, каменное лицо.
— Если тебе нужна статистика, и под «дают» ты имеешь в виду полный комплект, то мы говорим о…
— Забудь, — перебила она. — Скажем так: плевать на чаевые, лишь бы мне не пришлось быть… — она одними губами произнесла слово «бабой», затем повернулась к нему спиной, чтобы ополоснуть тряпку в раковине.
— Справедливо, Лайза. Но для протокола: моя жена действительно меня не понимает. Долгое время понимала всё, а потом перестала. Вдруг я стал для неё загадкой.
Лайза с тоской посмотрела в сторону столиков, где сидели единственные два других посетителя, словно надеясь, что они подкинут ей какую-нибудь работу, лишь бы не стоять и не слушать это. Боб потянулся правой рукой к карману пиджака. Закон о запрете курения действовал уже десять лет, но после пары стаканов старые привычки брали верх, и рука сама тянулась за пачкой сигарет, которой там не было.
Её не было там с того вечера двенадцать лет назад, когда они встретились. Он сидел, никого не трогал, слушая, как коллега строит теории о том, что заводит женщин. По его мнению, это была манера Боба курить «по-французски»: выпускать дым изо рта и тут же втягивать его ноздрями. Это, мол, демонстрировало мышечную координацию, и в то же время в этом было что-то вульгарное. Что-то, намекающее на необузданную темную сексуальность. В этот момент в бар вошел другой коллега с той женщиной. Он представил её: Элис, психолог, на пять-шесть сантиметров выше Боба и безумно красивая. Настолько красивая, что Боб сразу вычеркнул её из списка. Одно из его правил съема гласило: ставь реальные цели, а Элис была явно не его поля ягода. К тому же — и это было скорее практическим, чем моральным препятствием — она была на свидании с коллегой. И вообще, этот коллега уже предупредил её о нем, она знала его прозвище «Боб-на-одну-ночь», и еще до того, как допила первый напиток, спросила его об этом в лоб. Не как мужики, спрашивающие «как», а спрашивая «почему». Зачем ему все эти женщины, которых он на самом деле не хочет? Поскольку она была психологом, и поскольку он уже решил, что она ему не светит, он решил ответить максимально честно и открыто, наплевав на то, как жалко это будет выглядеть. Он сказал, что это, вероятно, из-за слабой связи с матерью, что его недолюбили в детстве, и это породило компульсивную тягу к близости и признанию, при том, что он не решался на серьезные отношения из страха быть отвергнутым. И что, помимо всего прочего, трахать новых женщин — это волнительно и приятно. Он спросил, что она об этом думает. Она сказала, что он кажется самовлюбленным и излучает глубокое одиночество, и что она не любит курящих мужчин, и неужели ему не приходило в голову, что этот запах въедается в волокна его кашемирового пальто? В ответ Боб разразился страстной лекцией о различиях между козьим пухом, из которого сделано его пальто, и верблюжьей шерстью в целом, плавно перетекшей в столь же пылкий монолог о том, что «Purple Rain» — это нечто куда большее, чем банальная рок-баллада, какой её считают обыватели. Что когда заканчивается последний куплет, песня не доходит и до середины; что за ним следуют пять минут гениального, рыдающего гитарного соло, потом — схлопывание, а следом — две минуты прекрасной, исступленной анархии. Он заставил бармена поставить этот трек и подпевал, имитируя гитарные запилы и танцуя, как Эксл Роуз. Элис смотрела на него с таким видом, словно не могла решить: расхохотаться ей или её сейчас стошнит.
Через месяц они стали парой. И с того дня Боб даже не смотрел на других женщин; она преобразила его, она поцеловала лягушку. Так было до событий трехмесячной давности. Теперь — двенадцать лет спустя — лягушка снова вырвалась на свободу и поскакала.
— Если тебе так уж интересно, она меня бросила, — сказал Боб.
— Мне не интересно.
— Ну, теперь ты все равно знаешь. Разве это не часть твоей работы? Слушать и притворяться, что понимаешь?
— Нет. Но ладно, она тебя бросила, и не могу сказать, что я удивлена.
— Нет? — Боб взялся за лацканы своего кашемирового пальто и развел их в стороны, слыша, что язык его уже слегка заплетается. — Я что, по-твоему, похож на парня, которого бросают женщины, Лайза?
— Без понятия. Но когда кто-то заваливается сюда в середине утра и пьет как дилетант, можно смело предположить, что его вышвырнула либо баба, либо босс. А судя по тому, как ты одет, ты похож на парня, которому есть куда идти на работу.
— Господи, тебе бы в детективы пойти.
— Хочешь сказать, я хреновый бармен?
Боб рассмеялся.
— Крутая ты дамочка. — Он протянул руку. — Меня зовут Боб.
— Привет, Боб. Без обид, но я не трогаю клиентов, а они не трогают меня.
— Справедливо, — сказал Боб и отдернул руку. — А что насчет тебя, Лайза? Тебе когда-нибудь разбивали сердце?
— Я бармен, это всё, что тебе нужно обо мне знать.
— Окей, но скажи хотя бы вот что. Мужчина с разбитым сердцем: в твоих глазах он выглядит более привлекательным или менее?
Она приподняла одну бровь.
— Ты спрашиваешь, каковы твои шансы меня трахнуть?
