Боб остановился на красный свет. Он был доволен тем, что ему удается контролировать голос.
— Я звоню только, чтобы сказать: она позвонила мне вчера вечером и сообщила, что я наградил её венерическим заболеванием, о котором я даже не слышал, видимо, какой-то новый штамм, только что прибывший с Западного побережья. Так что это просто дружеский совет взрослого человека — проверься. Потому что вполне естественно задаться вопросом, не был ли источником Стэн-Мужик, и не трахалась ли ты с ним на самом деле, вопреки тому, что говорила мне, еще до того, как я съехал, и не передала ли это мне в тот последний раз, когда мы трахались на Хидден-Бич.
Теперь Боб слышал, что голос больше ему не подчиняется, и что он фактически проорал слова «трахались» и «трахнул», поскольку они очень хорошо подходили для того, чтобы их орать.
— Потому что ты помнишь тот трах, верно? Да, черт возьми, ты помнишь, потому что я полагаю, тебя никогда так хорошо не драли с тех пор. Или драли? Драли тебя, сука?
Боб швырнул телефон в лобовое стекло; тот отскочил и, прогрохотав по салону, исчез где-то внизу. Уперся обеими руками в руль и тяжело выдохнул. Осознал, что рядом, в полосе слева, стоит машина с раскраской «под зебру», и мужчина на пассажирском сиденье пялится на него через открытое окно. Стеклянный взгляд, отвисшая челюсть. Словно он, мать его, экспонат в чертовом зоопарке. Боб понимал, что не стоит этого делать, но удержаться не смог: он опустил стекло.
— Какого хера уставился? Никогда не видел, как люди сходят с катушек?
Взгляд мужика оставался стеклянным, рот всё так же полуоткрыт, и у Боба промелькнула мысль: уж не умственно отсталый ли он? Но тут парень высунул руку в окно, указал пальцем вверх и произнес медленным, бесцветным голосом:
— Зачем стоять на красном, если у тебя на крыше эта штуковина?
Боб несколько раз открыл и закрыл рот, но мозг отказался выдавать хоть какой-то ответ. Машина с раскраской под зебру в соседнем ряду тронулась с места, а позади раздался настойчивый рев клаксона. Боб выругался сквозь зубы и вдавил педаль газа.
Глава 5
Выходное отверстие, октябрь 2016
Боб сорвал с крыши магнитную «мигалку», сворачивая на открытое пространство между многоквартирными корпусами социального квартала Джордан. Коричневые кирпичные громады вздымались к небу со всех сторон, и, стоило машине нырнуть в их тень, как в открытое окно ворвалось дыхание промозглой сырости. Боб поежился. Весь этот квартал заставлял его поежиться.
В других местах — даже в печально известном Филлипсе — неподготовленному глазу было сложно заметить явные признаки нищеты, услышать скрип сдерживаемой ненависти или унюхать тестостерон, только и ждущий паршивого повода выплеснуться наружу. Но не здесь. Здесь всё начиналось с «приветственного» граффити, сползающего по бетонной стене лестницы, ведущей к дороге. «МИНЕТ» — гласила гигантская надпись. Рядом красовался коряво нарисованный пистолет, приставленный к виску головы, из которой с другой стороны вылетал фонтан того, что, очевидно, должно было изображать мозги.
Боб поднял взгляд на жилые блоки. Они напоминали ему термитники. Было что-то противоестественное в таком скоплении людей там, где вокруг столько свободного места. Он видел фотографии времен, когда его прапрадеды приехали сюда из Норвегии, гонимые голодом и лишениями. Они прибыли в широкий, открытый край ферм, где соседи жили на почтительном расстоянии друг от друга. Здесь они строили свои простые дома и церкви. Им и в страшном сне не мог привидеться город с частоколом небоскребов, и уж тем более — целые высотные гетто, населенные людьми на пособии. Людьми на обочине жизни, которые продавали друг другу билеты в один конец, рыли друг другу могилы и направляли свою ненависть и отчаяние прежде всего на тех, кто страдал так же, как они сами.
Что сказали бы предки Боба о Джордане и Миннеаполисе? По словам родителей, они были богобоязненными, трудолюбивыми и бережливыми. А также консервативными расистами. Прапрадед Боба воевал в Гражданской, но когда освобожденные рабы начали прибывать с юга и оседать в городах-близнецах Миннеаполисе и Сент-Поле, он, как говорила бабушка, сильно об этом пожалел. Люди скандинавского и немецкого происхождения всё еще составляли большинство, но в городах этнический коктейль становился всё более пёстрым.
После Второй мировой начали прибывать латиноамериканцы — в основном мексиканцы, но встречались и пуэрториканцы. К восьмидесятым подтянулись вьетнамцы, хотя одному богу известно, почему люди из прибрежной страны выбрали место, столь удаленное от моря. Вьетнамец, державший местный винный магазинчик, объяснял это просто: если ты выжил, будучи одним из «людей в лодках», ты до конца жизни будешь держаться подальше от соленой воды. Когда в девяностых хлынули беженцы от войны в Сомали, осев в Филлипсе и на южной стороне, многие предрекали беду. Газеты писали о травмированных детях-солдатах с «Калашниковыми» и войнах, финансируемых наркоторговлей, и люди боялись, что весь этот багаж приедет вместе с беженцами.
Но всё обошлось лучше, чем пророчили пессимисты. Конечно, некоторые оказались в наркобандах, но это было не так страшно, как на северной стороне, где последние шесть лет фиксировали в среднем по десять перестрелок в неделю. Каждый раз, когда мэру Кевину Паттерсону тыкали в нос новым отчетом о насилии, он парировал тем, что преступность на душу населения в Миннеаполисе находится на историческом минимуме. И для других частей города это действительно было так. Но здесь цифры ползли вверх, особенно после того, как Паттерсон урезал бюджет полиции, вынудив их сократить штат и «расставить приоритеты». Несложно догадаться, какие приоритеты и какие районы мэр — живший в богатом Деллвуде — хотел видеть под защитой полиции.
Боб притормозил рядом с патрульной машиной у входа в один из блоков и вылез наружу. Кривоногий, слегка полноватый полицейский в форме прислонился к машине, пока его коллега внутри говорил по рации.
— Детектив Оз, убойный отдел, — представился Боб, сверкнув значком.
— Быстро вы, — заметил патрульный.
— Был за углом. Что у нас, офицер...?
— Хайнц. Скорая и криминалисты в пути.
— Тело?
Хайнц кивнул и открыл дверь подъезда. Оз отметил кровь на тротуаре и кровавый след, ведущий внутрь. Они прошли мимо лифта и лестницы к телу, лежавшему на спине метрах в десяти от входа.
— Почему не ограждено лентой?
— У нас свидетели утверждают, что он стоял на улице, а выстрел прилетел издалека. Самого стрелка никто не видел. Здесь нет улик, которые можно затоптать, детектив.
— Неужели? — Боб посмотрел на кровавый след волочения, ведущий от дверей, и на кровь на ботинке жертвы. — А мы знаем, кто затащил его внутрь?
— Нет.
— Ясно. Скажи напарнику, пусть слезает с рации, и оцепите место преступления. И снаружи, и здесь. Живо.
Хайнц исчез. Боб посмотрел на тело. Отметил, что ошибался: Боб Оз — не единственный человек в Миннеаполисе, разгуливающий в горчичном кашемировом пальто. Просто единственный, в чьем горчичном пальто нет дырки от пули. У убитого была узкая полоска бороды, обрамляющая рот и идущая по челюсти к вискам. Волосы были подстрижены так аккуратно и были такими черными — вероятно, крашеными, — что казались нарисованными. В брови и ушах покойника поблескивал пирсинг, похожий на золото.
Боб присел на корточки и осторожно расстегнул пальто. Только сейчас он понял, насколько толстым был этот человек. Тело вывалилось из распахнутых полы и, казалось, держалось вместе только благодаря приталенной белой рубашке, пропитанной кровью. Дискретная эмблема на кармане указывала на дорогой итальянский бренд.
Вернулся Хайнц.
— Напарник натягивает ленту, — доложил он.
— Окей. Помоги перевернуть парня.
Кряхтя, Хайнц нагнулся и взялся за бедра мертвеца.
— Слышал, кто-то из ваших говорил, что причина стольких убийств в Джордане — это «продуктовая пустыня». Мол, тут всего один приличный магазин.
