Юлия увидела, как на лице Михаэля проступает недоверие.
— Скажите… меня что, подозревают? Из-за того, что мой бумажник нашли на пляже?
— Нет, вас не подозревают, — быстро ответил Дидрихсен.
Слишком быстро. Юлии даже показалось, что ему важно было не дать Хармсену ответить самому.
— Но вы должны понимать: если мы находим ваш бумажник возле места преступления, мы обязаны вас опросить. Это обычная процедура.
— Да, конечно, я понимаю. Просто мне ещё никогда не приходилось иметь дело с полицией, и манера, в которой задавались вопросы, показалась мне несколько… необычной.
Все взгляды обратились к Хармсену, но тот, очевидно, не счёл нужным это комментировать.
Он вынул из внутреннего кармана своей поношенной куртки визитную карточку и положил её на стол.
— Наверняка вы и сами знаете это по фильмам. Если что-нибудь вспомните — позвоните мне. Впрочем, почти наверняка я и сам ещё с вами свяжусь.
Он повернулся и уже собирался выйти из кухни, когда Михаэль окликнул его:
— Простите, а что будет с моим бумажником?
— Сначала его проверят на отпечатки пальцев. Позже я пришлю сюда коллегу, и он снимет отпечатки у вас. А дальше посмотрим.
— Если на бумажнике не окажется никаких следов, значит, тот, кто его там потерял или выбросил, предварительно его протёр. Это говорило бы в пользу кражи.
— Если же мы найдём на нём только ваши отпечатки и отпечатки господина Вагенера, но ничьи больше…
Какие выводы он из этого сделает, Хармсен не договорил. Но в этом не было необходимости.
— Когда это станет известно? Я имею в виду, если мы захотим уехать с острова.
— Не могу сказать. Через день-два. Но, если честно, мне было бы спокойнее, если бы вы оставались здесь — так вас будет легче найти.
С этими словами он открыл дверь и вышел, не оглянувшись. Перед тем как последовать за ним, Дидрихсен обвёл всех взглядом и виновато пожал плечами, словно извиняясь.
Никто даже не попытался их проводить.
Когда входная дверь с глухим стуком закрылась, стало почти физически ощутимо, как спало общее напряжение.
— Это ещё что за тип? — Андреас снова сел за стол. — И таких выпускают работать с людьми. Неудивительно, что у полиции дурная репутация.
— Наверное, ему нечасто приходится иметь дело с докторами и учёными, вот он и не знает, как с ними разговаривать, — сказала Мартина.
Даже в такой ситуации она не смогла удержаться от привычного язвительного сарказма.
Михаэль покачал головой.
— У меня правда только что было ощущение, будто этот Хармсен считает, что я к этому причастен.
Он посмотрел на Андреаса.
— А что, если на бумажнике действительно окажутся только наши отпечатки?
— Во-первых, я в это не верю. А во-вторых, даже если так… тот, кто взял его со стола, мог быть в перчатках. Здесь, в конце концов, жутко холодно. Тогда на нём и останутся только наши следы. Ну, может быть, ещё Юлины. Но это вообще ничего не доказывает.
Мартина коротко и невесело усмехнулась.
— Почему ещё и Юлины? Моих отпечатков на твоём бумажнике уж точно не нашли бы. Ты его слишком хорошо от меня прячешь.
Губы Андреаса искривились в подобии улыбки.
— Звучит так, будто ты уже пыталась его найти.
Михаэль поднялся и подошёл к окну. Некоторое время он стоял неподвижно, повернувшись к ним спиной.
Когда он снова обернулся, Юлии показалось, что впервые она увидела на его лице тень страха.
— Ещё утром мы были уверены, что это убийство нас не касается. Боюсь, теперь всё иначе.
ГЛАВА 9
Они молча сидели рядом в патрульной машине, которую предоставил им Зеебальд.
Справа тянулась вереница облицованных кирпичом домов; в палисадниках белели таблички «Сдаётся». Слева плавной грядой поднимались и опадали дюны. Йохен вёл машину по узкой дороге, не сводя глаз с асфальта.
Он многое сказал бы Хармсену — и с куда большим удовольствием, чем был готов себе признаться. Но вряд ли сейчас это имело бы смысл. То, как Хармсен вёл себя с Альтмайером и доктором Вагенером, показалось Йохену уже не просто резкостью, а выходом за всякие пределы.
И дело было не только в том, что столь откровенно высказанное подозрение при первом же опросе противоречило всему, чему их учили. Всё поведение Хармсена работало против следствия. Если с первых минут разговора загонять собеседника в оборону, потом не стоит удивляться, что готовность возможных свидетелей к сотрудничеству падает почти до нуля.
Йохен никак не мог раскусить Хармсена. И всё, что он успел услышать о нём от коллег, ясности не прибавляло. С одной стороны, в управлении о его успехах говорили почти с благоговением. С другой — до Йохена доходили глухие намёки на какой-то катастрофический провал, ответственность за который, по всей видимости, целиком лежала на Хармсене.
Однако вдаваться в подробности никто не хотел.
Когда речь заходила о его характере, оценки колебались от «трудный человек» до «законченный ублюдок».
— Нам, кажется, сюда, — прервал его мысли Хармсен.
Зеебальд дал им адрес дома, где остановилась молодая пара.
Йохен затормозил у углового дома, повернул ключ в замке зажигания и уже собирался выйти, но Хармсен покачал головой.
— Оставайтесь в машине. Мы не станем вдвоём топтаться внутри, пока там не поработали криминалисты. Я скоро вернусь.
Йохен откинулся на спинку сиденья. Лишь усилием воли он удержался от резкого ответа. Этот тип обращался с ним так, словно перед ним зелёный новичок. Долго я такого терпеть не стану.
Он проводил взглядом Хармсена, подошедшего к двери и открывшего её. Ключ тоже достал Зеебальд — предусмотрительно, ещё до их приезда.
Вообще местные сотрудники поработали на редкость добросовестно и предусмотрели массу вещей, о которых вполне могли и не подумать. Но Хармсен, вместо того чтобы сказать хотя бы слово благодарности, держался с ними так, будто перед ним сборище деревенских остолопов, не имеющих ни малейшего представления о настоящей полицейской работе.
У этого человека был редкий дар — всюду вызывать неприязнь.
Не прошло и двух минут, как Хармсен снова сел в машину.
— Поехали к врачу, который занимается свидетелем.
— Что вы там делали?
Хармсен посмотрел на Йохена так, словно тот предложил ему обняться.
— Работал. Осмотрелся. Вдруг заметил бы что-то, что поможет нам продвинуться.
— И?
Хармсен едва заметно повёл подбородком вперёд.
— Поезжайте.
Дом врача находился всего в двух улицах оттуда. Дверь оказалась заперта. По всей видимости, доктор Мерфельд закрыл приём на то время, пока занимался пострадавшим.
На звонок открыла женщина лет пятидесяти и провела их мимо пустой приёмной в просторный смотровой кабинет.
Молодой мужчина лежал на спине на кушетке. Когда они вошли, он даже не шевельнулся. Рядом сидел врач; Йохен дал бы ему немного за пятьдесят.
От тёмно-русых волос у доктора остался лишь узкий венчик, светлым кольцом опоясывавший почти лысый череп. Живот внушительно натягивал белое поло и так нависал над поясом столь же белых джинсов, что ремня почти не было видно.
Неподалёку стоял ещё один мужчина — с тёмными, тронутыми сединой волосами, на несколько лет старше врача, но, в отличие от Мерфельда, сухощавый и подтянутый. Его жилистая фигура в сочетании с обветренным, резким лицом придавала ему особенно суровый, мужественный вид.
— Хармсен, уголовная полиция Фленсбурга. Это мой коллега Дидрихсен. Мы хотели бы задать господину Лоренцу несколько вопросов.
Врач тяжело поднялся и кивнул.
— Мерфельд. — Он посмотрел на мужчину на кушетке. — Господин Лоренц пережил тяжёлое потрясение. Я дал ему седативное и сомневаюсь, что в его нынешнем состоянии он способен отвечать на ваши вопросы.
— Вы психиатр?
— Нет, — заметно растерялся Мерфельд. — Не я. А вот господин рядом со мной — да. Поэтому он здесь.
