Дамеров на мгновение замешкался, и она тут же добавила:
— Простите, если я слишком бесцеремонна. Это, конечно, не моё дело.
— Вы вообще не любите стратегические игры?
— В каком смысле?
— Я хотел спросить, не отвергаете ли вы их в принципе. Шахматы, например. Стратегическая игра.
Юлия всё ещё не вполне понимала, к чему он клонит. Возможно, потому, что ей было трудно поспевать за резкими поворотами его мысли.
— Нет. То есть… мне вообще нравятся игры, в которых нужно думать.
— Это меня успокаивает. Я уже начал опасаться, что ошибся на ваш счёт. А теперь — время чая. Я скоро вернусь.
С этими словами он вышел, оставив Юлию в недоумении. Необычный человек, этот Адам Дамеров. Ему, вероятно, было под шестьдесят, но в нём ощущалась энергия человека лет тридцати пяти.
И говорил он странно. Впрочем, нет — не странно в прямом смысле, а скорее непривычно.
Из соседней комнаты доносились звуки — должно быть, там была кухня.
Юлия огляделась. Несмотря на тёмную старинную мебель, гостиная не казалась ни мрачной, ни скучной. Яркие детали и современные картины вносили в неё свежесть и оживление.
В комнате было чисто и прибрано, но без стерильности показного интерьера. Наверняка у Дамерова была домработница. Во всяком случае, его жилище ничуть не походило на ту холостяцкую квартиру, какую Юлия ожидала бы увидеть у мужчины под шестьдесят.
Она подумала, не был ли он когда-то женат. Может быть, жена умерла и он не хочет об этом говорить? Или он развёлся и до сих пор тяжело переживает расставание?
Дамеров вернулся и поставил рядом с шахматной доской продолговатый поднос с чашками и чайником.
— Позвольте представить: El Puente Morawakkorale. Импорт из Шри-Ланки. Я выбрал коричный вкус. До предрождественской поры уже недалеко.
Чай и в самом деле пах очень приятно и сразу напомнил Юлии о рождественских ярмарках. Вкус, правда, пришёлся ей не совсем по душе, но она не подала виду.
— Психотерапевт.
— Что?
Юлия снова поймала себя на том, что не успевает за очередным поворотом его мысли.
— Это была моя профессия до двух лет назад. Если точнее — психологический психотерапевт. Этим я и зарабатывал на жизнь. У меня была успешная практика, а кроме того, меня часто привлекали как эксперта. Так что теперь я могу позволить себе больше не работать.
Это многое объясняло.
— Должно быть, очень интересная профессия.
— Да, иногда. Иногда — мучительная. А иногда — настоящее проклятие.
— Почему же вы так рано перестали работать?
— Как я уже сказал: иногда это бывает проклятием. Но что насчёт вас? Чем занимаетесь вы?
— О, это куда менее интересно. Я банковская служащая.
— А, значит, вы принадлежите к организованной преступности.
Она рассмеялась.
— Можно сказать и так. Но, в общем, всё не так уж плохо. У меня хороший коллектив и отличный начальник. Это многое искупает.
— А ваш друг?
Он кивнул на её руку.
— Полагаю, вы не замужем: кольца на вас нет.
— Верно. Михаэль занимается научной работой. Но это тоже не дело его мечты. Иногда мне кажется, что в душе он скорее ремесленник.
— Как вы думаете, почему молодую женщину закапывают в песок и заставляют её жениха смотреть, как она тонет?
К этому моменту Юлия уже привыкла к внезапным сменам темы и переключилась почти без усилия.
— Из мести. Мне кажется, на такое идут только из мести.
— Почему вы так думаете?
— Если человека хотят убить из-за денег или по какой-то другой причине, его скорее застрелят или заколют. Или попытаются обставить всё как несчастный случай. Но закопать в песок и…
Она осеклась.
— Чтобы вообще до такого додуматься, нужно ненавидеть человека до глубины души. А заставить другого смотреть на это… это чудовищно.
— Хм…
Дамеров осторожно отпил чай и кивнул.
— Хорошо. Но почему тогда он не убивает и этого мужчину?
— Вот этого я как раз и не понимаю. То есть, слава богу, что не убил, но почему… не знаю.
— Возможно, вы уже сами ответили. Если мотивом действительно была месть, то, думаю, она была направлена не против женщины, а против него.
Он поставил чашку на блюдце.
— Ему пришлось смотреть, как любимая женщина умирает страшной смертью, и теперь он должен жить дальше. С этими картинами, от которых уже никогда не избавиться.
Голос его оставался ровным, но слова ложились тяжело.
— Истинная мука — не смерть, а жизнь с памятью о ней. Не будет больше ни одного дня, чтобы этот человек об этом не думал. Ни одной ночи, чтобы это ему не снилось. Он будет видеть эти картины снова и снова. Вот в чём пытка.
Юлия понимала, что он имеет в виду, и ей становилось страшно от одной мысли, что кто-то способен такое придумать — и осуществить.
— Смерть не имеет значения для того, кто умер. Он уже ничего не чувствует. Страшна она только для тех, кто остаётся.
После короткой паузы он добавил:
— С глупостью — точно так же.
Юлии понадобилось несколько секунд, чтобы понять. Потом она рассмеялась.
Он и правда был блестящим собеседником, и всё же она чувствовала, как внутри нарастает тревога. Может быть, Михаэль уже проснулся. Пора было идти.
Дамеров предложил её проводить, но сумерки только начинались, и она решила отправиться одна. Правда, ей пришлось пообещать, что обратно она пойдёт через деревню.
Когда Юлия прощалась с ним у входной двери, он протянул ей руку.
— Благодарю вас за компанию. Мне было очень приятно познакомиться с вами. Надеюсь, мы ещё увидимся — за беседой и чашкой чая.
Она вложила свою руку в его.
— Я почти в этом уверена. До свидания.
Она успела отойти от двери на несколько метров, когда услышала, как он окликнул её по имени. Юлия остановилась и обернулась. Дамеров поднял руку и кивнул ей.
— Берегите себя.
ГЛАВА 14
Ему кажется почти поразительным, что люди раз за разом умудряются разочаровывать его, хотя ожидания у него и без того смехотворно низки. Как, например, эти полицейские.
С самого начала он был готов к тому, что расследование будет продвигаться медленно. Но эти двое комиссаров ухитрились опуститься даже ниже того предела, на который он внутренне соглашался.
Они ведут себя как бездарные актёры захолустного театрика, которым поручили сыграть незадачливых сыщиков.
Хармсен. Неотёсанный, малограмотный шериф-недоучка, который прёт напролом, грубит в духе Грязного Гарри и с тупым упорством настраивает против себя всякого, с кем сталкивается.
А его жалкий довесок ещё хуже — этот Дидрихсен, стоящий рядом с потерянным видом, точно промокший школьник.
Первую наживку они проглотили жадно, даже не задумавшись о том, что она могла быть подброшена намеренно.
Конечно, их наивность ему на руку. С одной стороны.
Но с другой — в глубине души он всё же надеялся, что следователи проявят хотя бы толику проницательности и не станут так покорно двигаться туда, куда их подталкивают.
Они всё до того упрощают, что ему уже приходится следить за собой, чтобы не утратить к происходящему всякий интерес.
Он искренне надеется, что Хармсен и Дидрихсен всё-таки сумеют собраться и предъявить нечто большее, чем-то жалкое зрелище, которое являли собой до сих пор.
Как, спрашивается, можно по-настоящему впечатляюще продемонстрировать своё превосходство, если имеешь дело с круглыми идиотами?
Даже то, сколько времени требуется, чтобы на остров наконец прибыла специальная следственная группа и хоть как-то устроилась…
А пресса?
Где все эти якобы алчущие сенсаций бульварные писаки?
На Амруме уже давно должно было кишмя кишеть от репортёров и журналистов, фотографов и операторов. Неужели до них до сих пор не дошло, что происходит на крошечном, тихом острове по соседству с фешенебельным Зюльтом?
Новость, расползающаяся по СМИ, смехотворно коротка и безлика: на пляже острова Амрум найдена мёртвая женщина, полиция предполагает насильственный характер смерти.
