Йохен повернулся к нему.
— Простите моего коллегу. Это было недопустимо. Если такому поведению вообще есть объяснение, то только одно: давление, под которым он находится как руководитель расследования.
— Но это не дает ему права мне угрожать. Ваш коллега не владеет собой. Когда-нибудь он изобьет человека только за то, что тот осмелится ему возразить. Не понимаю, как такому могли доверить такую должность.
Я тоже не понимаю, — с горечью подумал Йохен.
— Я могу вернуться в дом?
— Да, конечно.
Йохен уже собирался идти к машине, когда Альтмайер вдруг спросил:
— А вы сами что думаете?
— Простите?
— Вы тоже считаете, что эти убийства совершил я?
Йохен задумался. Как ни странно, по-настоящему он еще ни разу не задавал себе этого вопроса. Возможно, потому, что Хармсен с самого начала слишком яростно вцепился именно в Альтмайера.
— Я думаю, улики, указывающие на вас, вполне могли быть подброшены.
По лицу Альтмайера разлилось облегчение.
— Слава богу.
— Я сказал, что они могли быть подброшены. Это не означает, что я исключаю вас из числа подозреваемых.
— Да, понимаю. Но после того, что мне пришлось выслушать от вашего коллеги, даже это звучит почти как утешение.
С этими словами он прошел мимо Йохена к дому. Шел он чуть неуверенно, словно страх все еще держал его за горло.
Йохен понимал его — и в ту же секунду мысленно себя одернул. Нельзя было терять профессиональную дистанцию только потому, что ему пришлось защитить Альтмайера от Хармсена.
То, что он сказал, было правдой. Йохен вовсе не был убежден, что Альтмайер — убийца. Но и исключить его не мог. Впрочем, то же относилось и к нескольким другим.
Когда Йохен сел в машину, Хармсен уже сидел на пассажирском месте и молчал.
Неужели ему и вправду стыдно за случившееся? Нет, на Хармсена это не похоже.
Йохен завел двигатель и тронулся.
Они почти доехали до двух коттеджей, служивших им одновременно штабом и местом для ночлега, когда Хармсен вдруг сказал:
— То, что сейчас было, — неправильно. Я это знаю.
От удивления Йохен едва не ударил по тормозам.
Хармсен признал, что ошибся? Он коротко взглянул на него.
— Да, это действительно было недопустимо. Если этот человек пожалуется на угрозы, у нас будут неприятности.
Йохен припарковал патрульную машину на свободном месте между домами и вынул ключ из замка зажигания.
— Такие типы приводят меня в бешенство, — сказал Хармсен. — Стоят перед тобой с таким видом, будто и мухи не обидят. Клянутся в своей невиновности, плачут, умоляют. Находят тысячу причин, почему это не могли быть они. А стоит тебе отвернуться — и они уже потирают руки, прикидывая, как совершить следующее убийство. Еще страшнее. Еще жестче. Лишь бы попасть в газетные заголовки.
Йохену хотелось сказать, что и это не оправдывает его поведения. Но внутреннее чутье подсказало не упустить момент: впервые Хармсен казался хоть немного доступнее.
— Я понимаю, о чем вы. Эта ярость — из-за того, что вам довелось пережить?
— Она из-за работы, которую мы сами себе выбрали. Разве с вами не бывает, что вас просто выворачивает, когда такая мразь, ухмыляясь, выходит из зала суда только потому, что у нее нашелся ловкий адвокат, а наша система правосудия, похоже, охотнее защищает преступников, чем жертв?
— Более семидесяти процентов браков среди полицейских распадаются, потому что мы день и ночь пашем, чтобы поймать этих ублюдков, а потом они спокойно проходят мимо и показывают тебе средний палец.
— Ваш брак распался из-за этого? — осторожно спросил Йохен.
Хармсен положил руку на дверную ручку и открыл дверь.
— Это вас не касается.
Черт, — подумал Йохен. Я зашел слишком далеко.
У Зеебальда и Кнеппера был свой кабинет в том же доме, где находилась и комната для совещаний следственной группы.
Дверь стояла открытой, и, проходя мимо, они увидели, что у них сидит Меннинг и о чем-то с ними разговаривает.
Йохен сразу вспомнил слова Юлии Шёнборн о том, что накануне Меннинг расспрашивал ее о гражданском муже. По выражению лица Хармсена было ясно: он вспомнил то же самое.
Он остановился так резко, что Йохен едва в него не врезался, а потом, еще на ходу врываясь в кабинет, рявкнул:
— Меннинг!
Тот вздрогнул и испуганно уставился на них.
— Какого черта вы здесь опять делаете? Я разве не ясно сказал, чтобы вы больше не показывались? Вы глухой или просто слишком тупой, чтобы понять: если вы и дальше будете игнорировать приказы, вам здесь вообще нечего делать?
Лицо Хармсена налилось багровым.
— Я всего лишь хотел навестить коллег, — тихо сказал Меннинг.
— А вчера? Когда вы расспрашивали подругу Михаэля Альтмайера о нем самом и выдавали себя за действующего сотрудника? Это что было? Вы совсем спятили? Или ваша болезнь уже разъела вам мозги? Вы не на службе. И не имеете права никого допрашивать.
Меннинг упрямо вскинул голову.
— Я просто хотел помочь. И я все еще полицейский. Даже если врач считает, что мне нужно еще немного восстановиться. Я снова чувствую себя в форме. Неужели вы не понимаете, что я схожу с ума, сидя дома, пока здесь кто-то убивает людей?
— Сейчас вы в точности расскажете мне, о чем говорили с фрау Шёнборн. Каждый вопрос. И каждый чертов ответ, который она дала.
— Но именно поэтому я и пришел. Я уже все обсудил с Фите и Дитмаром.
Это значит, что теперь проблемы будут и у этих двоих, — подумал Йохен.
Хармсен тут же метнул мрачный взгляд на Зеебальда.
— С вами мы поговорим позже.
Зеебальд спокойно кивнул. Похоже, особого впечатления это на него не произвело.
— А вы, Меннинг, — продолжил Хармсен, — сейчас перескажете мне ваш разговор с этой дамой. Слово в слово.
Меннинг, по-видимому, понял, что ослушаться сейчас было бы крайне неразумно. Он достал из заднего кармана брюк сложенный листок, развернул его и начал читать свои записи.
Речь шла о том, выходил ли Альтмайер из дома во время первого убийства, во сколько они легли спать, был ли Альтмайер склонен к насилию.
Ничего нового.
Только одного вопроса Хармсен еще не задавал Юлии Шёнборн: бил ли прежде ее Альтмайер.
Когда Меннинг снова сложил листок и убрал его, Хармсен кивнул.
— Хорошо. А теперь исчезните.
Голос его был тихим. Опасно тихим.
— И не смейте больше здесь появляться.
ГЛАВА 29
Минут через десять после того, как Меннинг вышел из оперативного центра, Хармсен велел Йохену идти за ним. На вопрос, куда именно, ответил коротко:
— Просто идите со мной.
Когда они направились к патрульной машине, Йохен заметил Меннинга. Тот сидел на скамейке наискосок через дорогу и неподвижно смотрел себе под ноги.
Йохену стало жаль этого человека. Он понимал: по существу Хармсен был прав. Но это вовсе не оправдывало той резкости, с какой он обошёлся с Меннингом.
А уж замечание о его болезни и вовсе было лишним.
Йохену захотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, и мнение Хармсена в эту минуту его не волновало. Он свернул в сторону и пошёл к скамейке.
Когда он почти подошёл, Меннинг поднял голову и посмотрел на него с усталой грустью.
— Вам не нужно начинать всё сначала. Я уже понял, что мне здесь лучше больше не показываться.
— Я вовсе не за этим подошёл. Скорее наоборот. Пусть в целом мой напарник и не ошибался, говорить с вами в таком тоне ему не следовало. Сейчас он на пределе, под сильным давлением. Но я уверен: он понимает ваше положение куда лучше, чем готов признать.
Услышав, как завёлся мотор, Йохен обернулся. Хармсен уже сидел за рулём патрульной машины и в следующее мгновение тронулся с места.
Проезжая мимо Йохена и Меннинга, он даже не взглянул в их сторону — только смотрел прямо перед собой, плотно сжав губы.
