– Господи, что за херня такая! – верещал Ивэн, согнувшись так, будто только что получил под дых коленом. Он уронил и фотоаппарат, и штатив. Одну руку парень прижимал к щеке, а второй показывал на землю, туда, где у его ног росла высокая трава вперемешку с луговыми цветами.
– Что там такое?
– Рука, мать ее дери! – Ивэн подался назад, мотая головой.
– Что?
– Гребаная рука, говорю! Человеческая! Тут человеческая кисть!
– Где?
– Вон валяется. Под этими миленькими цветочками среди земляники.
– Типа лезет из-под земли, как у зомбака? – Ивонна подплыла поближе, но все равно не могла ничего разглядеть.
– Нет, она сама по себе, по ходу, валяется на земле. Кажется, ее отрубили и бросили.
– Ты уверен?
– Уверен, конечно! Почему ты вечно во мне сомневаешься?
– Не сомневаюсь я в тебе!
– А чего тогда спрашиваешь, уверен ли я? Еще как сомневаешься, Ивонна.
– Ну извини. Просто бывают такие странные грибы, которые похожи на куски тела. Глянь, может, все‑таки гриб.
– Какой, на фиг, гриб, там ногти с маникюром и кольцо!
– Серьезно?
– Посмотри сама, если не веришь.
– Ладно, дай полотенце.
Вытершись, Ивонна подошла к Ивэну и сморщила нос, увидев руку, а потом принялась моргать, будто надеясь, что та исчезнет.
– Гадость, – буркнула она.
– Гадость?! – переспросил Ивэн, не веря своим ушам.
– Ну да. Кошмарная гадость, теперь вся съемка испорчена.
– И это все, что ты можешь сказать?
– Ну, в смысле, это, конечно, печально. И ошизеть какая жуть.
– Ивонна, это не муляж. Это настоящая рука.
– Я понимаю.
– И ты так спокойно себя ведешь? – возмутился Ивэн.
– А что я, по-твоему, должна делать? Взять с тебя пример и завизжать, как дошкольница?
– Вот это ты зря, – упрекнул Ивэн.
– Я в том смысле, что визгом делу не поможешь, согласен?
– Да.
– И что дальше? – спросила Ивонна.
– Думаю, надо копов вызвать.
Ивонна пожала плечами, будто сомневаясь.
– Ну а как иначе? – настаивал Ивэн. – Обязательно нужно позвонить в полицию. Мы же человеческую руку нашли.
– Как бы да, – протянула Ивонна, которую его слова не убедили, – но как же съемка?
– Фиг знает.
– Может, это даже не настоящая рука, – предположила девушка.
– На вид очень даже настоящая.
– А если нет? А мы такие ничего не снимем, и Тейлор нас окончательно уделает. В очередной раз. У нее уже три миллиона подписчиков. То есть на миллион больше, чем у меня.
– У нас.
– Да, извини. У нас.
– Даже не верится, что ты сейчас переживаешь насчет подписчиков.
– Ивэн, это ведь как бы наша работа. Речь не о моем эгоизме, а о деньгах. Не сочти меня сволочью, но я пытаюсь сбалансировать наши профессиональные нужды с гражданским долгом. Ехать сюда долго, бензин дорогой. И у нас есть обязательства перед спонсорами.
– Ладно, и что ты предлагаешь?
– Обязательно позвонить в полицию, но после того, как закончим съемку.
– То есть… блин, я даже не знаю, что и сказать‑то, – пробормотал Ивэн.
– Пойми, эта штука никуда не денется, – Ивонна показала на кисть. – Так и будет здесь лежать.
Ивэн вздохнул.
– Мы быстренько, – убеждала его подруга. – Ты же знаешь, на кону большие бабки.
– Конечно, знаю.
Они еще посомневались, думая о своих планах, о расходах, на которые пришлось пойти, чтобы сюда добраться, о том, что нужно уложиться в срок, дабы не разозлить спонсоров, и все это при полном отсутствии плана Б.
– У нас же почти все готово, – напомнила Ивонна партнеру, который уже был с ней, как говорится, на одной волне.
– Ага, а завтра сюда целая армия копов набежит, и вообще ничего снять не удастся.
– А это no bueno [7].
– No bueno.
– Давай тогда быстренько сделаем несколько кадров. Одна нога здесь, другая там. А потом рванем к машине.
– Ага, точно. Но эти грозы с закатом нельзя упускать, ты только глянь, какой свет!
– Ради этого мы в такую даль и приперлись. Конечно, полный отстой с этой кистью, и девчонку жаль, так что свой гражданский долг мы выполним, но и дело тоже делать нужно.
– Да, придется отработать все по полной.
После этого Ивэн снова взялся за установку штатива, а Ивонна подправила макияж, чтобы выглядеть так, будто она даже и не думала краситься, и полезла в теплую, пахнущую серой воду, чтобы можно было сделать идеальный снимок ее задницы.
Глава 3
В понедельник Джоди проснулась в 5:29 утра, когда еще не начала играть одна из ее любимых песен Люсинды Уильямс, стоявшая в качестве звонка будильника на телефоне. Маленький домик, где жила Джоди Луна, когда‑то был построен вручную из саманного кирпича и имел форму буквы Г. Увенчанный скатной крышей из гофрированного металла, он угнездился в лощине Овехитас, альпийские луга которой рассекал бегущий посередке одноименный ручей. С трех сторон лощину окружали горы, четвертая завершалась плоским холмом, откуда открывался вид на раскинувшиеся внизу пустоши.
Дом еще в 1860 году построил ее прапрапрадед Элиас Чавес Сан-Хуан де Баутиста. Он же засадил участок яблоневыми, грушевыми и персиковыми садами. Потом поместье переделывалось и поддерживалось последующими поколениями (кто‑то из предков справлялся лучше, кто‑то – хуже), и наконец в 1985 году дом вместе с угодьями достался отцу Джоди, когда та была еще ребенком. После этого постройки и участок будто бы застыли во времени, потому что отец направлял свою энергию главным образом на ранчо Атенсио, наследство жены. Оно было куда больше размером, там выращивали крупный рогатый скот и овец. В конце концов отец переименовал ранчо в «Луналенд». Перед тем как два года назад сама Джоди вместе с двенадцатилетней на тот момент дочерью переехала в фамильное гнездо, именуемое в семье «хижиной старого Баутисты», там обитали лишь мыши, обычные и летучие, а люди наведывались разве что в выходные, поохотиться или порыбачить. Однако дом оставался крепким, а когда Джоди в прошлом году заказала новую крышу, стал и вовсе хоть куда. Еще ей, пусть и с трудом, удалось выкроить время, чтобы всерьез разобраться с водопроводом и канализацией, посадить цветы и овощи, отодрать ворсистый ковролин, чтобы стали видны половицы из бледных сосновых досок, и заново оштукатурить толстые глинобитные стены, которые теперь приобрели успокаивающий кремово-белый цвет. Кухня, ванные и туалеты по-прежнему нуждались в ремонте, но там все работало, и ими вполне можно было пользоваться. За домом располагался большой коричневый амбар с круглым загоном, а вокруг были разбросаны всякие сараюшки, где хранился инвентарь, который может пригодиться на небольшой ферме. Слева от дома и амбара стоял изолированный теплый гараж, достаточно большой для нескольких грузовиков и с собственной кухонькой. Сейчас в нем размещались маленький компактный трактор и вездеход.
Не дожидаясь, когда будильник сработает, Джоди выключила его, мазнув пальцем по экрану мобильного, и еще пять минут нежилась под уютным одеялом из гусиного пуха, наслаждаясь землистым запахом дома. Раньше эту самую кровать она делила с мужем, Грэмом Ливингстоном, когда тот был еще жив и они обитали в тупичке под Андовером, где им принадлежал белый дом в колониальном стиле с шестью спальнями. Прямо‑таки викторианская кровать с вычурными столбиками из вишневого дерева совершенно не вписывалась в обстановку простенького деревенского дома с саманными стенами и была единственной вещью из прежней жизни Джоди. Прижимаясь носом к некоторым местам на матрасе, она до сих пор могла уловить запах волнистых каштановых волос Грэма. А глядя бессонными ночами на столбики, припоминала, как держалась за них в жаркие мгновения страсти, когда над ней грациозно и мощно двигалось тело супруга. Она пока не была готова расстаться ни с этим ложем, ни с ощущением, что до сих пор замужем.
Джоди протянула руку, включила лампу на прикроватном столике и перевернулась на бок, чтобы взглянуть на фотографию Грэма. Загорелый, обдуваемый всеми ветрами муж смотрел на Джоди из рамки; его ярко-желтый каяк шел по темным неспокойным водам вдоль берега острова Нантакет под тучами, которым с минуты на минуту предстояло разразиться грозой. Таким Грэм и был: чтобы чувствовать себя по-настоящему живым, ему требовалось лихо балансировать на грани смерти, на грани катастрофы. Джоди сняла мужа на телефон из другого прыгающего на волнах каяка во время одной из их многочисленных поездок на дачу его семьи в Кейп-Коде. Грэм тогда на миг оторвался от безрассудной борьбы со стихией, чтобы одарить жену своей притягательной улыбкой. Она сразу отметила эти безупречно белые зубы, когда впервые увидела будущего мужа на первом курсе в Гарварде. Ее влекли и голубые глаза, искрившиеся озорством, и ямочки на щеках и подбородке. А еще то, что она нравилась Грэму, несмотря на ее чудовищный синдром самозванца.
