— Ты имеешь в виду crime passionel [33]. Но это не тот случай, когда женщина застает любовника в постели с соперницей. Это хладнокровное убийство. Маккензи сидел на стуле посреди комнаты. Никаких намеков на сексуальные мотивы. Даже кровать не помята.
— Если это не та черная, то кто же?
— Это сделала не женщина, а мужчина. Возможно, не один. Его убил КГБ.
— Убивать своих людей? — не согласился со мной Вернер, продолжая придерживаться своей версии.
— Если КГБ завербовал Маккензи в Кембридже и потом он смог получить место в нашей службе, то они его так берегли бы. Они стали бы ждать, пока он не станет начальником. Разве таких убивают?
— Значит, если он был агентом КГБ, то ему стал известен какой-то секрет, из-за чего они были вынуждены убрать его.
— Маккензи не был выдающимся детективом, Вернер, чтобы выведать какой-то особый секрет. У него был острый ум и прекрасное образование, полученное в Кембридже. Он никакой не бывший сыщик, у него нет никакого опыта расследования, никакой практики, он не «натурализовавшийся» разведчик, как это можно сказать про тебя. И он никогда не смог бы выследить опытного агента КГБ, да еще вплоть до конспиративной квартиры. Его сюда просто заманили, Вернер. Кто-то подкинул ему информацию, на которую он клюнул.
— Почему?
— Это наша конспиративная квартира — тщательно хранимый секрет нашей службы. И эти мерзавцы из КГБ захотели нам показать, какие они умники.
— И для пущей важности еще и убить вашего стажера? — На Вернера мои доводы не производили впечатления. Он сделал еще пару глотков джина из своего стакана, потом посмотрел на него так, словно там была отрава. — Странный вкус у этой бурды. — Он прочел этикетку. — Oude jenever. Это тебе не шнапс.
— Голландия. Такой вкус и должен быть, — пояснил я. — Когда его впервые начали делать, то использовали в качестве лекарства.
— Крепко ты заболел, если тебе понадобилась такая дрянь, — сказал Вернер, отставляя стакан. — Значит, говоришь, намеренное убийство?
— Вот смотри, Вернер. Он сидел на стуле посреди комнаты. Убийца находился сзади. Пистолет был направлен в основание шеи. Так в царские времена «охранка» расстреливала большевиков. В двадцатые годы ЧК охотилась за белоэмигрантами в Париже и Берлине, и некоторые из них были убиты таким же образом. Во время гражданской войны в Испании сталинский НКВД посылал своих людей в Каталонию, и они убили таким же способом десятки троцкистов.
— А для чего КГБ потребовалось убивать его так театрально? И зачем приехала в Лондон эта черная женщина?
Я заколебался, не зная, отвечать или не отвечать. А пока думал, плеснул себе еще джина и выпил. Мне всегда нравился необычный солодовый привкус голландского джина, и сейчас мне было приятно ощущать, как огненная жидкость прокладывает тропинку к моему желудку.
— Ты должен мне сказать, — подталкивал меня Вернер. — Мы слишком глубоко завязли с тобой в этом деле, чтобы иметь друг от друга секреты.
— С ней Фиона известила меня, что позволит детям в течение года быть со мной, но чтобы я при этом помешал вербовке Штиннеса.
— Помешал?
— Не способствовал.
— Почему? Это ее личная инициатива или это ход КГБ?
— Не знаю, Вернер. Все время пытаюсь поставить себя на ее место и проследить ее ход мыслей. Фиона любит детей, Вернер, но хочет произвести впечатление на новых хозяев. Она отдала своим новым хозяевам всю свою жизнь — карьеру, семью, брак, верно? Она отдала Москве всю себя. Она детям так себя никогда не отдавала.
— Штиннес в этом деле не посторонний, — сказал Вернер. — Он инструктировал эту черную женщину, я видел их вместе.
— Не будем торопиться с выводами. Может быть, Штиннеса во весь план и не посвящали. Если они знают, что он видится с тобой, когда приезжает в западную часть, то, возможно, специально держат его в неведении.
Я снял очки и закрыл глаза ладонями, чтобы нагляднее показать, как его держат в неведении.
Я чувствовал себя очень уставшим. От одной мысли, что предстоит еще вести машину в Лондон, становилось не по себе.
Конечно, о существовании этого домика им рассказала Фиона. Что еще она им рассказала и что еще может рассказать? Наверху лежал убитый Маккензи, но я еще не успел в это поверить. Меня сковывало напряжение, и от выпитого я не почувствовал никакой расслабленности. От страха я чувствовал спазмы в животе и неприятный привкус во рту.
Внезапный грохот за окном заставил меня вскочить на ноги, но это всего-навсего один из гуляк налетел на мусорную урну. Я снова сел и взялся за свой стакан. На несколько секунд закрыв глаза, я понял: чего мне недостает, так это поспать. Вот высплюсь — и все будет иначе. И Маккензи будет жив, и Фиона будет сидеть дома и ждать меня вместе с детьми.
— Бернард, ты же не собираешься сидеть здесь всю ночь и осушать эту бутылку? Тебе ведь надо доложить по начальству.
— Проблема состоит в том, Вернер, что я ничего не доложил им про эту чернокожую женщину.
— Но ты же велел Маккензи найти ее.
— Неофициально, все это неофициально.
— Какой же ты осел, Берни. — Вернер всегда считал, что справился бы с моей работой лучше меня, и то и дело случалось нечто такое, что поддерживало в нем эту иллюзию. — Ой, какой же ты осел.
— Спасибо, что сказал.
— Сам же на свою голову находишь приключения. Ну почему ты не доложил?
— Я ехал на работу с решительным намерением сделать это. А когда приехал, вначале Брет стал нудить, потом Фрэнк Харрингтон стал разыгрывать из себя строгого папашу. Так я и не сказал.
— Убийство, Бернард. Сотрудника разведки. На конспиративной квартире. Явные следы КГБ. Этого так нельзя оставлять, Бернард.
Я поднял глаза на Вернера. Да, он четко обрисовал ситуацию. Несомненно, вот так ее планировали и те, кто разрабатывал в КГБ эту операцию. Единственно, чего они не могли предусмотреть, — что последствия их действий будут несколько иными, поскольку я никому ничего не скажу.
— Это еще не все, — продолжал я сообщать Вернеру подробности. — Эта черная женщина заставила меня ехать в лондонский аэропорт, и, когда мы туда приехали, в машину на заднее сиденье подсела Фиона. Я не мог посмотреть на нее, но это была несомненно она, на все сто. Ее-то голос я всегда узнаю. Что я сказал тебе насчет детей и Штиннеса — все это я услышал напрямую от нее. А черная при этом присутствовала и все слышала, так что, я думаю, это делалось с одобрения КГБ.
Я ожидал, что Вернер будет поражен моим сообщением. По крайней мере, я на его месте был бы поражен. Но он воспринял это весьма сдержанно.
— Я догадывался, что тут было нечто в этом роде.
— Как ты мог догадаться?
— Ты видел электробигуди в спальне? Это для того, чтобы изменить прическу. Потом, там было очень много косметики, причем такой, которую черные женщины не употребляют. Да еще краска для волос. Поэтому, когда ты не обратил на это моего внимания, я понял, что ты знаешь, что здесь была другая женщина. Это должна была быть Фиона. Она заехала сюда завить и покрасить волосы, чтобы стать неузнаваемой.
— А ты не так прост, Вернер, — с неподдельным восхищением промолвил я.
— Ты всерьез думаешь, что расследование смерти Маккензи не вскроет все прочие обстоятельства?
— Не знаю, Вернер. Но постараюсь, чтобы не вскрыло.
Вернер не отрываясь смотрел мне в лицо, пытаясь определить, испугался ли я. Я был напуган, но полон решимости держаться до конца. Мне очень хотелось, чтобы Вернер сменил пластинку, но он продолжал напирать.
— Когда Маккензи приехал сюда, он наверняка узнал Фиону. Это могло стать существенным основанием для его убийства, они не хотели, чтобы он докладывал об этом. Им хотелось, чтобы это сделал ты. А может быть, они не хотели, чтобы ты докладывал и чтобы в результате последствия этого были для тебя неприятными.
— Ну, мы в такие тонкости ударились. КГБ не отличается особой тонкостью.
— Ты должен тут все семь раз отмерить, — убеждал меня Вернер. — Твоя жена взялась за тебя с другого конца.
