– А семнадцатого, когда я пришла к камере хранения, мне позвонили… Сказали, что что-то пошло не так. Что я должна взять деньги и просто никому не говорить о произошедшем. Такое условие неразглашения…
Рассказ становился все более и более серьезным.
Это должен быть преступник. Он приложил усилия, чтобы подвести участников под подозрение.
Кичжун оглядел участников и понял. Понял, что все они имели одинаковый опыт.
– Так вы взяли деньги?
– Об этом я бы не хотела говорить.
И без слов понятно.
Кичжун поднялся со своего места и резко вздохнул, походил по лаунжу, уперев руки в бока и регулируя дыхание, а в это время наблюдал поочередно за каждым из участников. Участники же потихоньку прятали глаза.
Собравшись с мыслями, Кичжун начал говорить:
– А голос?
– Мужской.
– Голос был вам знаком?
– Нет. Не знаком. Самый обычный голос.
Кичжун вздрогнул. Выражение «самый обычный» обратило на себя внимание. Он не спрашивал, каков был голос. Да и что вообще может означать «самый обычный»?
– А что же остальные?
Кичжун спросил это так, словно уже знал, что у остальных произошло то же самое, и участники, вытянувшись, как сурикаты, начали переглядываться. А потом стали опускать головы.
Мёну, который выглядел наиболее съежившимся из всех, осмотрел присутствующих и начал говорить:
– Получается… мы все там были? А я не видел…
Он говорил так тихо, будто обращался к самому себе, но в тишине, когда все буквально затаили дыхание, его голос звучал совершенно отчетливо.
«Там на станции несколько выходов, вот он их всех и рассеял по разным местам», – подумал Кичжун.
В принципе, понятно, как он это сделал. Вызвал всех на одну станцию, а сам проскочил в толпе прохожих.
– Хитро преступник придумал… Совсем краев не знает… Совсем… – пробормотал Чунсон с отсутствующим взором. Что удивительно, все были в одинаковой ситуации, но, казалось, наибольший шок испытал именно он.
В этот момент к Кичжуну подошли Сокку и Хёнсо.
– Не стоит ли устроить перерыв, а нам с вами обсудить ситуацию? – спросил Сокку, но стоящий на месте Кичжун был все так же погружен в размышления.
Оглядывая участников, он спросил:
– А сколько денег было в конвертах?
Все молчали.
– Это не для того, чтобы обвинить вас, ответьте, пожалуйста.
Мёну сказал, запинаясь:
– В первый раз в конверте лежали 500 000 вон. Второй раз – 5 000 000 вон [185].
Слушая ответ Мёну, Кичжун подумал: «Сумма что-то зашкаливает».
– Если голос был мужской, нельзя ли исключить женщин? – спросил Юнги, подняв руку. Кичжун покачал головой.
– Нет, спешить не будем, ведь голос можно изменить. А случайно, никто из вас не записал этот разговор?
Все помотали головой.
– Хотите сказать, не записали даже те, у кого есть свое дело? – настаивал Кичжун, на что ответил Мёну:
– У меня для деловых разговоров другой телефон, функция записи только на нем.
Остальные отговаривались фразами типа: «Просто у меня айфон» и так далее.
Чунсон, словно потрясенный чем-то, выпалил:
– Вот теперь понятно, как преступник завладел нашими личными данными. Это стало возможным, поскольку он находился среди организаторов!
Его глаза блестели, будто его постигло озарение:
– Я хочу сказать, что среди нас преступника нет!
– Нет, преступник только назвался организатором. Он не из организаторов и находится здесь, в этом смысле ничего не изменилось.
– То есть? Это кому угодно очевидно… – спросил Чунсон с раздражением.
– Согласно результатам расследования, доступ к форме участника был исключительно у участников, и косвенные улики также указывают на то, что среди организаторов преступника нет. Мы проверили даже шестидесятилетнюю уборщицу, которая последней касалась формы, и она невиновна, поскольку на тот момент один комплект формы уже пропал. В этом можете мне полностью доверять.
– Так что, преступник до сих пор среди нас, а тот звонивший – самозванец? – Минчжу спросила это, повысив голос на тон, из-за чего он звучал на уровне сопрано.
– Пришли к тому, с чего начали. Преступник здесь, внутри… Он позвонил, прикинувшись организатором, и сделал всех подозреваемыми… – бормотал Мёну. Чунсон посмотрел на него подергивающимся взглядом.
– Не говорите… Все сделал для того, чтоб нас подставить. – Сиён словно подвела итог.
Минчжу подскочила и стала вторить ей:
– Вот оно! У него самого алиби нет, вот он на нас и навесил. Чтоб ни у кого его не было!
Все качали головой в знак согласия. «Офигел совсем», «Обложил просто», – раздавались такие реплики.
– А деньги? У преступника что, их так много? – задал вопрос Мёну, смотря искоса, и слух Кичжуна выхватил его из прочих восклицаний. Вопрос правильный. Злодей, похоже, из обеспеченной семьи, где любят почет и показуху. И в этой семье его подавляли и презирали.
С точки зрения профессии здесь, вероятнее всего… Кичжун непроизвольно посмотрел на Юнги. Тот сидел, подперев подбородок, и раздумывал. Такой тип, у которого любое поведение кажется неестественным и гипертрофированным.
На настоящий момент Юнги – наиболее вероятный вариант. Занимаясь торговлей, много имеет дел с наличкой, сколотить капитал возможностей больше, чем у тех, кто работает на дядю. То, что во время интервью при отборе он что-то там плел, что дело идет плохо, и т. д., и т. п., – так кто мешает насочинять. Это можно вообще не принимать во внимание.
Кичжун скользнул вглядом по участникам. Чунсон с блуждающим взором разговаривал сам с собой: «Тогда получается, что он действительно пришел сюда только ради убийства…»
Он запомнил то, что некоторое время назад им сказал Кичжун, и теперь повторял это. То ли Чунсон был шокирован больше остальных, то ли что, но вел он себя не как все. Возможно, в основе этого лежал страх. Или же он играл на публику.
Часики тикали, и Кичжун сгорал от нетерпения. Уж слишком все запуталось. В любом деле, каким бы простым оно ни казалось, как начнешь разбираться, выявляется масса того, что никуда не лезет. Всякие детали, фигуранты, ситуации переплетаются друг с другом, и все выглядит совершенно не поддающимся разгадке. Любое происшествие таково. А это дело было наиболее странным и сложным из всех, с которыми ему приходилось сталкиваться.
– А почему он выбрал такой сложный способ? – поставила вопрос Минчжу.
– Наверное, именно потому, что если бросить подозрение на всех сразу, то самому легче спрятаться, – ответила Сиён тихо, но уверенно.
– А можно было вообще во время совершения преступления не надевать форму, – сказала Минчжу.
– Но обе жертвы были участниками эксперимента. Не один, а двое, так что уже, как ни крути, дошло бы до того, что преступник из числа участников. Поэтому какой смысл не делать этого? – Мёну погасил все тлеющие сомнения, будто уже не мог больше выносить этого. И сразу добавил, словно не давая возможности кому-либо другому встрять прежде: – Думаю, на сей момент вы, профессор Хон, узнали у нас все, что можно было узнать. Чем еще нам здесь заниматься?
Кичжун сдержался, чтобы не вздохнуть, и холодным тоном ответил:
– Вы не понимаете ситуации. С этого момента вы все считаетесь или подозреваемыми, или соучастниками.
От изумления все пооткрывали рты. Чунсон и Юнги даже вскочили со своих мест. Что?! Посыпались протесты.
– Даже если вы говорите, что ничего не знали до момента получения денег, здесь вы дали ложные показания. Все подпадают либо под соучастие, либо под недонесение.
Опешив, участники не могли закрыть рты, но при этом не находили, что ответить.
– Впредь вы заинтересованы говорить только правду, если хотите благополучно покинуть это место.
Кичжун нарочно провоцировал. Лицо Мёну было окаменевшим, настолько он старался скрыть презрение. Юнги и Сухо в соответствии со своим цветущим возрастом возражали, мол, что вы о себе возомнили, а Минчжу поддерживала говорящих. Сиён молчала и пыталась сдержать гнев. Проблема была в Чунсоне. Он посмотрел на Кичжуна с такой злобой, что, казалось, вот-вот взорвется, и проговорил:
