Позже, уже ночью в доме у Эвы, он долго ворочался на непривычно узком и тесном диване в гостиной, пытаясь выкинуть из головы эти слова матери. Пользовался ли он уязвимостью Алис? Ее страхами, ее одиночеством? Снова полагаясь на свое чутье, пребывая в полной уверенности, что знает, чего она хочет и как для нее лучше? Навязывал ли ей свою волю под видом внимания к ее чувствам? Приманил ли ее на эту иллюзию безопасности, созданной только для нее? Алис так легко ему доверилась, так легко поддалась, только вот чем это для нее было – спасением или… ловушкой?
Он не желал вглядываться в себя, потому что боялся увидеть тьму там, где хотелось видеть только свет и благородство. Тьму, которая помешает и дальше играть роль хорошего Марка, наслаждаться звучанием в унисон и держать зверя на цепи.
«Черт, хватит. Хватит раздувать все до вселенских масштабов, хватит думать о своем трагическом образе. Это смешно. Ну да, все как обычно, Марк Деккер выходит на подмостки читать монолог Гамлета. Быть или быть? Весь мир театр! Сто тысяч братьев! Черт, не сто, а сорок. И тут преувеличил».
Он усмехнулся про себя. Или в монастырь, или замуж за дурака, куда же без крайностей, в самом деле.
И все же… И все же он не был только хорошим Марком. Только героем, который спасает девушку. Пока получалось справляться с чудовищем и держать его на цепи, но что будет делать этот зверь, когда Алис придется уехать? Когда ей надо будет вернуться к своей настоящей работе, к своей привычной жизни. Это произойдет рано или поздно. И что тогда? Что он сделает с ней? Монстр не сможет ее отпустить. Один раз выпущенные демоны уже не вернутся обратно в свое заточение. Марк уже в полусне с ужасом представлял себя Ксавье Мореллем, падающим во тьму: сделать ей ребенка, манипулировать чувством вины, сойти с ума от ревности и убежать в лес, откуда уже не будет выхода в мир нормальных людей. И там во тьме наконец отпустить себя: он же безумен, а значит, можно, можно сжать ее шею, наконец почувствовать под пальцами теплую нежную кожу… сильнее… сильнее…
Нет! Нет, нет!
Марк вскочил, открыл окно. Глубоко вдохнул холодный и сырой ночной воздух, потом вернулся в постель.
Он лежал в тишине, в этом чужом запахе, в неудобной постели; мысли толпились в голове, наскакивали друг на друга: расследование, Алис, поминки, не забыть подписать… И вдруг понял, что в доме не просто тихо. Исчезли вообще все звуки: не было уже ни тиканья старых часов, ни скрипа деревьев или шума ветера за окном. Ничего. Оглушительная тишина. Марк ничего не слышал. Он вскочил и кинулся в комнату Алис. Рассказать ей, что вылечился. Наконец-то. Он нормальный. Такой же, как все, он больше не монстр. Инструмент в голове выключили, а значит… Марк огляделся, не понимая, где он. Спустился вниз по лестнице – в холл, залитый вечерним светом. Чужой дом. Странные абстрактные картины на стенах. Красные бархатные портьеры. Где-то он это видел, где-то… здесь должно быть кресло. Да. И в кресле сидела мать с журналом в руках.
– Как ты? – спросила она, поднимаясь. – Марк? Как все прошло?
Марк вздрогнул и… проснулся. Уже было светло, и дом Эвы полнился звуками. Прямо у его двери почесался и громко зевнул Ребельон. Скрипнула половица. Что-то звякнуло. За стеной на кухне загудела электрическая кофемолка и запахло кофе.
Марк приподнялся, потянулся к лежащим на стуле часам. Да, пора вставать.
Как ни странно, за завтраком он чувствовал себя хорошо. Сомнения и страхи исчезли, развеялись, как ночные кошмары. Он смотрел, как Алис, улыбаясь, слушает Эву, как намазывает масло на хлеб, как чешет за ухом Ребельона и украдкой скармливает ему кусочек бекона, и в груди разливалось тепло. Марк предвкушал новый день, совместную работу, обед у Лорана, вечер… Черт! Когда – до того, как Алис появилась в его жизни, – он в последний раз так радовался новому дню? И вместе с этой радостью почему-то крепла уверенность, что звучание в унисон означает не только ожившую тьму, но и свет, который он прятал точно так же глубоко. Свет, который она могла бы в нем разбудить…
Они забрали улики в участке, а потом поехали на почту. Марк ждал ее на улице и курил, вспоминая вчерашнее вторжение матери – уже с юмором. Думал о том, как прокрадется сегодня вечером к Алис.
Она вышла довольная: мадам Верне была готова поговорить, причем прямо сейчас. Анжелика позвонила матери при Алис и обо всем договорилась. По ее словам, бабушка страдала от ранней деменции: забывала, что произошло вчера, и не узнавала родных, но до сих пор помнила, где мадам Морелль хранила серебряные ложки.
Наконец, припарковавшись у старого дома, они с Алис позвонили в дверь. Им открыла женщина средних лет, мать Анжелики, и, поздоровавшись, без лишних церемоний проводила в комнату, где сидела бабушка.
От резкого запаха лекарств, валерьяны и неизбывного старческого духа отчаянно захотелось чихнуть, но Марк сдержался, просто потерев нос. Стул рядом с кроватью был заставлен склянками, чашками и пузырьками, сама же старуха полулежала среди нагроможденных подушек всех размеров.
– Анжелика? – спросила она, подслеповато щурясь, и чуть приподнялась со своего ложа, вглядываясь в Марка. – А что это за молодой человек?
– Это мадам Янссенс и инспектор Деккер, мама. Они из полиции, – пояснила мать Анжелики и придвинула стулья. – Присаживайтесь. Я пойду, вы тут сами.
Марк кивнул.
– Из полиции? – бесцветно повторила старуха.
– Мы хотели поговорить с вами о мадам Морелль, – осторожно начала Алис, сев на краешек стула. – Вы ведь у нее работали?
Глаза старухи блеснули. Она сразу оживилась.
– Ах, мадам Морелль… Она вернулась?
– Нет, мадам. А вы помните, когда она… уехала?
– Конечно! Это было третьего июля. Ночью была гроза, а утро выдалось таким… теплым, светлым… будто новая жизнь…
– Вы уверены?
– Разумеется! Я была так расстроена, так плакала! И вот мой Жак тогда и сделал мне предложение! Такое не забывается, уж поверьте. Помню, как сидела в комнате… мадам Морелль подарила мне платок… шелковый, с вышивкой. Я его хранила и не продала даже в самые трудные времена. Я сидела и плакала, держала платок, думала про нее, про ее дом, что теперь ничего этого уже не будет. Ах, какое было место, мне все завидовали! Столько важных и умных людей. И музыка, и разговоры, и танцы… И платили отлично. И мадам Морелль красавица… Я старалась перенимать ее манеры. Она даже немного обучала меня игре на фортепьяно. Боже, мне так хотелось играть, как она! И я плакала, да… ничего больше не будет… А тут матушка сказала, что пришел Жак. И он ворвался в комнату и сразу встал передо мной на колено, сказал, что не может больше… не может… и новая жизнь…
Старуха пожевала губами, всматриваясь куда-то невидящим взглядом. Видимо, туда, где она была юной девушкой, которую позвали замуж.
Марк быстро записал в блокнот дату. Отлично!
– В тот день… третьего июля. Перед ее отъездом. Вы не заметили ничего необычного в доме мадам Морелль? – продолжила Алис. – Или, может быть, чуть раньше?
Он решил пока не вмешиваться, чтобы не пугать старуху. Общаться с женщинами ей явно было привычнее, возможно, она даже думала, что перед ней все-таки внучка Анжелика или вообще кто-то из подруг юности, которым она снова рассказывает о волшебном доме Беатрис.
– Конечно. Конечно, заметила. Замечала. Все там было неспокойно. Вот эта гроза. Она так надвигалась… будто за неделю еще. Сгущалось все. Жарко и тяжело. Над лесом, помню, туча такая, огромная и темная. Беда. И мне так плохо вечером было… С утра ничего, а вечером… Голова вдруг так закружилась, еле к себе дошла. Я же всегда была такая здоровая девушка, кровь с молоком, выносливая, а тут… наверное, давление упало. Я свалилась в постель и спала всю ночь как убитая. Мадам Морелль так и не попросила меня подняться тогда. Не позвала. Не спустилась за мной. Она уставала, и иногда я укачивала детей, помогала ей ночью, все же близнецы, два младенца, очень тяжело. Утром дети так плакали… Я вскочила, думала, что мадам просто уснула и не слышит, побежала к ней туда. Дверь была приоткрыта, как сейчас вижу.
