Едва монстр прикусывает мою нижнюю губу, прихватывает зубами язык, как сдерживать стоны становится невозможно. Кажется, будто резкая боль и привкус крови пропускают по телу электрические разряды, а то и настоящие волны удовольствия. Боже, я должна всего лишь прикончить его. Неужели это так сложно?
– Ну я же просил. – Естественно он разочарован, и в его глазах сверкает жестокость, когда он отрывается от меня. – Терпение.
Мое наказание сегодня – всегда – это цветы. Монстр заставляет меня поднять ногу, и подол длинного платья задирается, чтобы еще несколько лилий распустились на внутренней стороне бедра. Лезвие касается кожи тут и там, кроваво-красные лилии распускаются одна за другой, еще немного, и мое тело сможет по праву считаться произведением жуткого искусства. И кожу саднит так приятно, что это медленно сводит меня с ума.
Несколько долгих мгновений монстр смотрит на меня снизу вверх. Ты удивляешься, тварь? Это только из-за тебя я не могу нормально реагировать на всю ту дичь, что ты творишь. Только из-за тебя мне до смерти нужно, чтобы ты продолжил.
Еще, еще, еще. Голос в моей голове точно принадлежит кому-то другому. Я не могу так думать. Правда же?
– Стол. – Монстр едва заметно кивает в сторону, и я мгновенно понимаю, что ему нужно.
Или все-таки мне. В отличие от меня, он всегда кажется таким уверенным и спокойным: у него целый вагон терпения. Вот же ублюдок.
Простой металлический стол достаточно высокий, и забираться на него со связанными руками и в сковывающем движения платье жутко неудобно, но у меня получается. Взмахнув ногой, я бросаю в сторону монстра одну из неудобных туфель на высоком каблуке. Не понимаю, зачем он заставляет меня это носить. Зачем каждый раз говорит, что я всегда должна выглядеть готовой к представлению.
Хочет, чтобы я покончила с ним красиво? Так обойдется.
Монстр мрачно поджимает губы и скалится, глядя на меня. Низ живота беспощадно сводит от возбуждения. Как же он отвратителен, но как же ненормально при этом хорош: хищный взгляд, неприятная, однако такая соблазнительная ухмылка, высокие скулы и сносящий крышу запах мускуса, крови и чернил. А ведь я была уверена, что невозможно испытывать к кому-то такие противоречивые чувства.
– С твоими манерами нужно что-то делать. – Его тон такой снисходительный, когда он склоняется ко мне. Спиной касаюсь холодного металла, и все кровавые следы окончательно смазываются, а свежие раны слегка пощипывает. – Это никуда не годится. И это уже третий раз подряд.
Длинными пальцами монстр берется за тонкую иглу и загоняет ее мне под кожу в районе открытых ключиц. Следом за ней вторую, а потом и третью. Неглубоко, но меня мгновенно прошибает новая волна приятной боли, и я выгибаю спину, плотно сжимаю губы, лишь бы не закричать. Не хочу доставлять ему удовольствие, но мне самой так хорошо, что удержаться не выходит. Не представляю, что это за наваждение и какими стимуляторами он напичкал меня парой часов ранее. Наверняка какой-то сильнодействующей дрянью.
Вместо криков с губ срываются стоны. Пусть тварь утыкает иглами хоть все мое тело. Пожалуйста.
– Четвертый будет особенным. – Прикосновение, которым он смахивает капли крови с кожи, кажется непривычно мягким. Только кажется. Монстр небрежно задевает одну из игл, заставляя меня содрогнуться от боли. От удовольствия. – И тебе даже понравится.
Он скользит горячими ладонями по моим бедрам, задирает длинное платье и бесцеремонно проникает пальцами внутрь – сразу тремя, не позволяя привыкнуть к ощущениям. Движения резкие, грубоватые и слишком глубокие. Черт. Монстр заглядывает мне в глаза и будто бы ждет чего-то еще, кроме затуманенного возбуждением взгляда и приоткрытых губ. Чего? Желание плюнуть ему в лицо окончательно уступает желанию неумело двигать бедрами навстречу пальцам, и я поддаюсь.
Мне и правда нравится.
– Скажи мне, дорогая. – Понятия не имею, о чем он говорит с этой саркастичной интонацией, когда склоняется еще ниже и за бедра тянет меня поближе к краю стола. – Сколько раз ты представляла, что я буду у тебя первым?
Руки у меня связаны, так что я бью монстра ногой – с такой силой, какую только могу приложить из своего положения. Его взгляд меняется, становится тяжелее, но вместо того, чтобы в очередной раз наказать меня, монстр ухмыляется шире и расстегивает одежду: молнию на строгих классических брюках, пару верхних пуговиц на рубашке. Прежде чем опустить взгляд, я замечаю, как выделяется кадык на его бледной шее, а затем замираю.
Он не должен быть привлекательным. Не должен. Не должен.
«Четвертый будет особенным», – я понимаю смысл этих слов в ту же секунду, когда монстр прекращает издеваться надо мной пальцами и одним толчком заполняет собой. Движения слишком размашистые, резкие и непозволительно глубокие. Кажется, будто меня распирает изнутри – не столько от него, сколько от противной режущей боли. Такие напор и ритм меня попросту разорвут.
Больно. Еще. Еще больнее, прошу. С губ срывается жалобный крик, а следом за ним – стон.
Я обречена.
– Ты привыкнешь. – Наконец дыхание монстра сбивается, голос звучит уже не так ровно, как раньше. – Но не сегодня.
Он опирается руками на стол по обе стороны от моего лица и следит за каждой эмоцией. Интересно, что сейчас отражается в моих глазах? Потому что я уверена: именно то, что монстр хочет там видеть. Желание. Покорность. Он впивается зубами в мою шею под ухом, и я не могу не вскрикнуть. Сейчас бы обхватить его руками, вцепиться ногтями в рубашку и разорвать ее в клочья вместе с кожей, но я могу лишь метаться под ним на металлическом столе, сгорая от желания.
Плевать на раны, на ненависть, да вообще на все. Я хочу сорваться прямо здесь и сейчас – глубоко в пропасть, где мне самое место. В пропасть, куда я утяну его за собой.
Монстр едва слышно отсчитывает ритм собственных движений – от одного до четырех – и ни разу не сбивается. Как же я завидую его умению держать себя в руках. Под его самодовольным взглядом я сама постепенно таю и ломаюсь, чувствуя, как меня сносит волной такой разной боли. Низ живота ноет, руки и внутренняя сторона бедра горят от порезов, а я не могу даже шеей двинуть: стоит дернуться, и какая-нибудь из игл войдет слишком глубоко.
Тварь. Ублюдок. Сексуальный мудак. Извращенец.
О нет, извращенка здесь только я.
– Ты…
– Заткнись, дорогая, – перебивает монстр, прежде чем я успеваю выдохнуть несколько слов между болезненными стонами. Его голос звучит с еще большим надрывом, чем раньше. – Не порти кульминацию.
Новый поцелуй такой же грубый, как и предыдущий. Яростный и развязный. Глубокий. Жадный. Ритм движений все-таки сбивается, и монстр коротко, хрипло стонет мне в рот.
В этой твари все-таки осталось что-то человеческое. Так странно, что сейчас я совсем не хочу его отпускать. Лучше ненавидеть до самой смерти, чувствовать его в себе вместе с бесконечной болью, научиться распускать восхитительные цветы и в один прекрасный день превратить его в один из таких.
Ради этого я не против постоять на коленях.
Аманда
12/2014
Roses are red, and my heart is black
We creep about the floor to indulge like rats
Enraptured, we walk to nurse our obsession
Cause the roles that we play are paved with cruel intentions
Motionless in White – Rats
– Как ты себя чувствуешь, Аманда?
Доктор Браун смотрит на меня с той же теплой улыбкой, что и всегда, – наверняка надеется, что наши сеансы психотерапии подходят к концу. В последний раз мы виделись полгода назад, и уже тогда она утверждала, что мы достигли потрясающих результатов. Что-то я сильно в этом сомневаюсь. Полгода назад я смотрела в глаза умоляющей меня остановиться Саманты Джонс и улыбалась, отсекая той язык.
