Мне понравилось.
Я пыталась скрыться от этих мыслей, старалась сделать вид, что со мной все в порядке, но все без толку. Мне ведь понравилось ощущение собственной власти над чужой жизнью, возможность заставить жертву произнести те слова, что действительно вертятся на языке, – правду, потому что никто не станет врать, опасаясь за собственную жизнь. Понравилось наблюдать, как менялось их отношение ко мне. Отвратительное снисхождение, неприязнь и насмешки превращались в животный страх, почти в восхищение.
И я чувствовала себя актрисой, стоящей на освещенной софитами сцене, когда отнимала жизни. Их кровь – алая, словно заволакивающий сознание туман, – мои овации и брошенные к ногам букеты.
– Нормально, – спокойно отвечаю я, глядя в глаза доктора Браун. Внутри еще зудит желание рассказать обо всем, что происходит в голове, но поворачивать назад уже поздно. – Гораздо лучше, чем раньше.
Взгляд психотерапевта внимательный и цепкий, она словно высматривает малейшие признаки лжи. Заметила ли она, как изменились мои глаза? Увидел ли хоть кто-нибудь, кроме монстра, странный блеск и метаморфозу из скучного серого в яркий, подобный серебру или ртути? Не могла же доктор Браун упустить из виду такую очевидную вещь. Иначе какой из нее врач?
Все эти годы к ней на сессии приходила совсем другая Аманда.
– Тебе стало лучше после его смерти? – Как и всегда, она не произносит имени монстра: считает, что не стоит лишний раз бередить болезненные воспоминания.
Я вспоминаю утонувшее в полумраке помещение недостроенной станции метро и буквально вижу перед собой до боли знакомые сверкающие глаза. Вспоминаю щелчки нескольких замков и абсолютное отсутствие страха перед тем, кто легко мог меня убить. Тогда меня пожирала жгучая ненависть. А еще – чувство совсем другое.
«Смерть» монстра в устроенном на деньги отца пожаре в «Сан-Квентин» стала началом моей жизни. Спасибо тебе, даркнет, что позволяешь творить любую дичь, лишь бы деньги были. И спасибо, что никто там не знает моего имени.
– Да, – уверенно киваю я, выдержав солидную паузу.
– У тебя получилось его отпустить? Не преследуют ли тебя воспоминания?
Доктору Браун лучше не знать, какие воспоминания преследуют меня теперь. Я покрепче сжимаю сцепленные в замок руки и шумно выдыхаю. Старые кошмары уже несколько месяцев как не приходят по ночам, зато в сознании поселились новые – живые, способные сделать больно, вывернуть меня наизнанку и превратить в нечто, о чем я сама никогда даже не задумывалась.
Иногда и монстр способен создать нечто прекрасное.
«Мне ничего не стоит закончить начатое. – Я слышу его голос, когда вспоминаю, как он сжимал пальцы на моей шее. – Но это кощунство – разбрасываться таким потенциалом».
По телу пробегает короткая, едва заметная дрожь.
«Тебе нужно забыть о нем». – Теперь в голове всплывают напутствия доктора Браун, когда я вспоминаю о яростном и ненормальном первом поцелуе. Противный, от отчаяния и собственного бессилия подаренный тогда еще скованному монстру.
У него привкус крови и снотворного.
«Выброси его из головы. Вот, попробуй записать все чувства к нему на бумаге, а потом мы с тобой ее уничтожим – вместе с этими чувствами». – Все советы, да и в целом терапия обернулись ничем, потому что ненависть к этой твари превратилась в нечто жуткое. Помню, как легко он потянул меня за волосы на себя, принуждая смотреть в его карие глаза. И тогда я ощутила не только слепую ярость, но и точно такие же возбуждение и восторг, как сейчас.
В самодовольном взгляде монстра – превосходство и любопытство.
«Все это осталось в прошлом. Он уже ничего не сможет тебе сделать». – Когда-то доктор Браун улыбалась, произнося эти слова. А теперь я вспоминаю, как монстр заставлял меня метаться под ним от отвратительно приятной боли.
Еще. Нет, лучше умри – умри прямо сейчас, тварь. Еще, да, еще.
Его запах – кровь, чернила и нечто животное, что я не могу даже описать. Приятный, он принадлежит только ему. А вот запах парфюма я не запомнила.
Не верю, что мы все-таки переспали, да еще и так, как хотелось ему. И ведь мне понравилось, я была не против пресмыкаться перед ним, как последняя шлюха. Почему он просто меня не прикончил? А почему его не прикончила я?
– Возможно, – произношу я, когда дыхание приходит в норму. – Мне больше не снятся кошмары.
Снятся. Просто совсем не такие, как раньше.
– Ты уверена, что ты в порядке? – Доктор Браун смотрит на меня поверх прямоугольных очков. Наверняка что-то понимает. – Ты выглядишь встревоженной.
Я выгляжу возбужденной, док, называйте вещи своими именами.
– Просто задумалась о другом, – улыбаюсь я и поправляю длинные рукава платья. Они прикрывают десятки синяков и ссадин, равно как и высокий воротник. – Знаете, доктор, впервые за последние годы у меня появилось нормальное хобби.
– И чем же ты заинтересовалась?
Ответная улыбка психотерапевта выглядит теплой, едва ли не материнской. Но такой снисходительной. Как же, черт возьми, бесит.
– Рисованием.
– Творчество – замечательный способ не только самовыразиться, но и избавиться от оставшихся у тебя переживаний. – Кажется, доктор Браун довольна результатом. Что ж, не буду разочаровывать ее и уточнять, что и как предпочитаю рисовать. – Думаю, ты и впрямь идешь на поправку. Как насчет контрольного сеанса через три месяца?
– Хорошо. – Я поднимаюсь на ноги, отряхиваю длинную юбку и киваю, прежде чем обернуться у самых дверей кабинета. – Увидимся через три месяца.
Никогда до этого я не носила платья, но доктору этот факт ни о чем не говорит, судя по всему. Она так легко отпускает меня, будто моя нездоровая эйфория – заслуга ее жалких попыток меня вылечить.
О нет, доктор Браун, все гораздо, гораздо хуже.
Аманда
06/2015
Baby, gimme that kiss so deadly
When we’re underneath the cover of the night
Sink your teeth into my midnight heart, babe
Want your darkness, I don’t ever need the light
Pulsedriver – Kiss so Deadly
В большом зале, куда набились выпускники сразу двух старших школ, шумно и душно. Громкая музыка перебивает бесконечный гул разговоров, вспышки смеха и едва различимый в этой какофонии звон бокалов. За отблесками разноцветного освещения и прогуливающимися мимо ребятами я наблюдаю будто бы со стороны.
Сижу на одной из длинных скамеек, расставленных вдоль стены, и здесь, в тени, меня, должно быть, почти не видно. Я не могла не появиться на выпускном, потому что отец вложил слишком много денег в его организацию и снова напомнил мне, что я должна вести себя по-человечески и вливаться обратно в общество, раз уж доктор Браун сказала, будто мне стало лучше. Отец не заметил бы моего отсутствия, но я, как хорошая девочка, все-таки пришла. И сделала это правильно.
В черном платье в пол с длинным рукавом, высоким воротником и открытой спиной и собранными в простую, но изящную прическу волосами я выгляжу почти как леди. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, я вижу накрашенные винного цвета помадой губы и слегка подведенные глаза. Там точно есть что-то еще, потому что в кресле визажиста пришлось сидеть добрую пару часов, но в тонкостях макияжа я разбираюсь так себе. Однако сегодня мне по душе собственное отражение.
– Ты это видел? – Я слышу голоса проходящих мимо парней.
– Сам в шоке. Даже на человека похожа!
К насмешкам я за прошедшие годы привыкла. Только вот в этом смеялись надо мной куда реже – смотрели волком, насмехались за спиной, но уже не спешили издеваться. После исчезновения Марка, а потом и Саманты пошли слухи, будто нелюдимая Аманда Гласс не иначе как ведьма, насылающая проклятия на обидчиков.
