От его проницательности злость берет. Я возмущенно фыркаю и хочу сделать шаг назад, но не могу. Не понимаю, как он это делает: сегодня нет никаких препаратов, никаких уловок – только танец, но я все равно не могу с собой совладать. Тело не слушается, в голове туман. Я действительно не замечаю никого и ничего вокруг, кроме темных, глубоких и ярких глаз.
Когда я стала настолько… странной? Когда меня начали заводить такие вещи? Что я сделала не так? Вопросы вспыхивают в голове бесконечным потоком, но единственным ответом оказывается скопившееся внизу живота возбуждение.
Мы друг к другу так близко, что я чувствую его дыхание на губах, но целовать меня он не собирается. Неужели тебе так сложно подарить мне хоть одно прикосновение, которого я хочу, урод?
– Аманда. – Холодный, явно недовольный голос отца врывается в сознание, и остатки наваждения окончательно спадают. Какой же он все-таки ублюдок! И это я вовсе не об отце. – Позволь узнать, что ты себе позволяешь?
– Танец, – флегматично отзываюсь я. Он все равно не поймет.
– Танец, – вторит отец, и в его взгляде сквозит презрение. А потом наконец внимательнее смотрит на моего жуткого монстра, и презрение оборачивается откровенной злобой. – Надо думать, при выборе партнера ты опиралась исключительно на рекомендации доктора Браун?
Несмотря на злость отца, хочется смеяться. Он же не знает, кто перед ним стоит! Для него это всего лишь незнакомец, до боли похожий на погибшего при пожаре Лоуренса. Похожий. Удержаться ну очень сложно, так что я все-таки смеюсь, не обращая внимания на устремленные на меня взгляды.
Как его можно не узнать? Неужели кто-то и впрямь верит в этот бред? Я смеюсь все громче и громче, пока меня – и всех остальных в зале, включая музыку, – не перебивают оглушительный грохот взрыва на соседней улице и гул сигнализаций ближайших машин.
Кто-то испуганно вскрикивает, девушки в пышных платьях липнут к своим парням, а преподаватели и сотрудники зала обеспокоенно подходят к высоким окнам.
Сквозь них видно, как из выбитых окон здания напротив поднимается дым – темный, почти черный, вперемешку с красными сполохами. Кажется, это не языки пламени и не искры, а будто умышленно вложенные во взрывное устройство частицы чего-то. Присмотревшись, я понимаю, что мне не кажется.
Цветы. Легкие, каким-то чудом оставшиеся целыми, они поднимаются вверх и медленно опадают подобно странному дождю. Несколько секунд, и все они осыпаются пеплом, потому что меж клубами дыма прорывается пламя.
Люди вокруг отходят от первичного шока, начинают переговариваться, что-то обсуждают, а отец первым достает телефон, чтобы вызвать службу спасения, бросив на меня лишь короткий взгляд. Судя по всему, разговор мы продолжим дома.
Я пытаюсь сосредоточиться, однако у меня не выходит: монстр притягивает меня обратно к себе, сжимает пальцами плечи.
– Представления бывают разными. – Я стою к нему спиной и не вижу выражения лица, но знаю, что он ухмыляется, сверкая горящими глазами, когда шепчет эти слова: – И ты должна научиться наслаждаться всеми.
Выпускной – тоже своего рода представление.
Аманда
06/2015
Watch me get it get it wrong at the top of my lungs
While you front for every one, while you tip toe for fun
I can scream until your ears bleed, you’re never gonna hear me
You hear what you want, but you never wanted me
Icon for Hire – Watch Me
Тем же вечером мы с отцом сидим на просторной кухне, мрачно поглядывая друг на друга. Висящие над столом часы противно тикают, рассекая висящую в комнате почти осязаемую тишину. Я жду, когда что-то произойдет: отец наконец взорвется криком и выпустит наружу ту злость, которая плещется в его серых глазах, лопнет с оглушительным звоном какой-нибудь из бокалов в шкафу или где-то за окном прогремит такой же взрыв, за каким мы наблюдали во время выпускного.
Но ничего не происходит.
– Аманда, я жду объяснений. – В голосе отца не слышно злости, звучит он скорее разочарованно. Да и вздыхает с явной досадой.
И я вздыхаю вслед за ним. Будет куда легче, если он все-таки научится демонстрировать эмоции: быть может, тогда я все-таки его пойму. С раннего детства он кажется мне безразличной, увлеченной одной лишь работой машиной. А я – в этом сомневаться не приходится – представляюсь ему ходячей проблемой. Здоровенной такой, худшей во вселенной.
Сколько себя помню, отец был уверен, что единственная тяжесть в моей жизни – недостаточное количество визитов к психотерапевту. Я подавляю рвущуюся изнутри улыбку. Столько времени, денег и попыток заглушить ужасный голос внутри, столько стараний доктора Браун, которые раз за разом перечеркивал отец. Игнорируя меня, стигматизируя травмы и не обращая внимания на попытки с ним общаться, он сам из года в год толкал меня в объятия человека, которого мы оба так по-разному ненавидим.
Мне просто нужно было немного понимания. Он это осознает? Вряд ли.
– Каких? – Я устало подпираю голову рукой и поудобнее устраиваюсь на стуле. Достаю телефон и лениво перелистываю список любимых песен. Слушать музыку сейчас будет куда приятнее, чем отца.
– Кто это был? – спрашивает он, скрестив руки на груди, и смотрит так, словно я в чем-то виновата. О, ему лучше не знать в чем. – Откуда? Возрастная категория уж явно не твоя – не представляю, где вчерашняя старшеклассница может познакомиться со взрослым мужчиной. И почему, черт побери, он как две капли воды похож на Роудса?
Я гляжу на отца в ответ и не осознаю, как он может не понимать очевидных вещей. Конечно, я не жду, что отец вдруг догадается обо всем, что я натворила, – о том, куда исчезло просто невероятное количество денег с наследных счетов, или где я пропадаю ночами, а иногда и днями, или чем занимаюсь и почему у меня уже несколько месяцев как не такой потухший взгляд. Чтобы ответить на эти вопросы, он должен меня понять, а до понимания ему как до Луны. Но догадаться о чем-нибудь мог ведь. Ну хоть о чем-то!
Интересно, как бы сложилась моя жизнь, будь отец чуть более чутким? Наверняка рано или поздно я нашла бы того, кто был бы отвратительно похож на моего монстра и выплеснула бы на этого человека все ненормальные эмоции. Отец и не догадывается, насколько глубокий след оставил в моей душе Лоуренс Роудс. Тогда, в далекие четырнадцать, и потом, во время визитов в тюрьму. Он продолжает и по сей день.
Ни одна песня не подходит под настроение. Бросая взгляд куда-то сквозь отца, я вспоминаю о чудесных красных сполохах живых цветов внутри клубов дыма и гари.
– Парень. – В моем ответе нет конкретики.
Я не смогу объяснить, даже если и захочу. «Серийный убийца, которого вытащили из тюрьмы на твои же деньги», – так я скажу? Нет, конечно же нет.
– Люди иногда знакомятся друг с другом, начинают… встречаться. – Глупые смешки срываются с губ между словами. Встречаться. Мы с монстром не начинали встречаться, наши отношения не имеют ничего общего с романтическими. Не знаю, как называется происходящее между нами. Болезнью? – Или ты ждал, что меня пригласит кто-нибудь из школы? Да меня там никто терпеть не мог, только избивали и в шкафчик запихивали. Но тебе-то откуда об этом знать, ага? Неоткуда.
В голосе явно сквозит детская обида. Я помню очень многое из того, что стоило бы забыть, и грехи отца отложились в памяти почти так же ярко, как запах крови и чернил, жутковатый хриплый счет до четырех и изувеченное сердце матери. Так много боли, простить которую я не смогу никогда.
«Сделай мне больно. Еще больнее». – Как же забавно, что иногда я прошу об этом сама. К счастью, не отца.
– Не говори глупостей. – Он наступает на те же грабли: отмахивается от меня. Не видит проблемы: наверняка свято верит, что все они только у меня в голове. О, он даже не догадывается, что в ней происходит. – Сколько ему лет? Тридцать? Тебе всего восемнадцать, Аманда, очнись. Спустись с небес на землю и прекрати искать отражение своих травм в других людях.
