В других людях! Мне уже так смешно, что я не могу держаться и хохочу в голос, запрокидывая голову. Мы с отцом живем в разных мирах, боже мой. Смех мой стихает так же резко, как и начался.
– Тридцать два, – зачем-то поправляю я.
– Не верю, что доктор Браун могла посчитать это улучшением, – бросает он с отвращением. Его тошнит от меня не меньше, чем от монстра. В памяти всплывают предсмертные хрипы Марка и Саманты. Да, глупо отрицать, я тоже тот еще монстр. – И запрещаю тебе, как ты выразилась, встречаться с этим человеком. Не доросла еще до таких отношений.
Запреты отца, конечно, веселят, но я больше не смеюсь. Он не обращает внимания, сколько раз и куда я ухожу из дома, но мгновенно меняется и пытается играть в озабоченного жизнью родителя, когда дело касается его репутации. Подумать только, я ведь позволяю себе творить такое на людях! Портить его репутацию танцами. Я закатываю глаза.
«И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях». – Слова монстра вспоминаются внезапно. Хочется вернуться в прошлое и встать перед ним на колени назло отцу. Жаль, не получится.
– Каких – таких? – интересуюсь я, лениво растягивая слова. Улыбаюсь дурно и неприятно. – И что ты собрался мне запрещать, если это мое последнее лето дома? Университет уже давно принял документы, и лучше я буду жить в кампусе с кучей других студентов, чем в твоем поганом доме.
Именно в его доме. Даже собственная комната здесь едва ли принадлежит мне – отец неустанно напоминает об этом каждый раз, когда я покрываю стены изображениями прекрасных в своей отвратительности ликорисов. Эти цветы уже много лет сводят меня с ума. Отец может сколько угодно сопротивляться, плеваться от моего желания рисовать, но я уже поступила на художественный факультет и буду писать картины столько, сколько вздумается. Пусть и самые обычные.
– Мне все равно, Аманда. – Не способный на настоящие эмоции, отец не грохочет ладонью по столу, а всего лишь постукивает по поверхности пальцами. Меня здорово подташнивает от его пресности. Ему не хватает искры. – Ты можешь учиться где хочешь, покуда не собираешься претендовать на участие в семейном бизнесе. Мне там такие, как ты, даром не нужны. Но вести себя прилично изволь – тебя, в конце концов, еще замуж потом выдавать.
– Жду не дождусь этого представления. – И на этот раз на моих губах играет противная ухмылка.
Отец не понимает каламбура и ни на мгновение не меняется в лице. Я разочарованно вздыхаю и поднимаюсь из-за стола, прихватывая с собой телефон.
– И не вздумай все испортить, Аманда.
Если и есть что-то, в чем я, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы все портить. И я наверняка оправдаю худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.
А я – нет. И он сам приложил к этому руку.
Лоуренс
05/1995
You are losing your mind
And it makes you sick a sickened soul
And your world is going under
Like you never existed in this world at all
Combichrist – They
Когда-нибудь родители умолкнут. Со стороны гостиной снова доносится шум: мать кричит и бьет посуду, грохочет мебелью, а вслед за ней повышает голос отец. Но когда-нибудь они замолкнут, я знаю. Крепко сжимаю в руках карандаш и намечаю на бумаге человеческую фигуру: руки, ноги, голову, но толстые линии выглядят грязно и неаккуратно, и я недовольно кусаю нижнюю губу.
Рисование больше не приносит удовольствия. Не помогает успокоиться, не позволяет отвлечься от криков. Еще немного, и родители разойдутся в разные стороны: мать уйдет из дома, как делает всегда, а я останусь один на один с отцом. С этим противным пропитым уродом, которому хочется вонзить карандаш в глаз. Однажды я даже попытался, но что может сделать тринадцатилетний подросток здоровенному амбалу? Рядом с ним я выгляжу просто смешно. Как тонкая фигура с рисунка – только руки у меня еще не переломаны, а шею не пересекает косая линия.
Судя по звукам, отец толкнул в сторону матери диван. Я качаю головой, поднимаюсь с пола и отбрасываю в сторону альбом: нужно смыться из дома раньше, чем кто-нибудь спохватится. Пересидеть в подвале или у соседей – у Симмонсов, кошка которых совсем недавно умерла. Задохнулась, а перед этим показала мне, почему люди так упиваются силой. Я пока еще не того уровня, но кое-что все-таки понял: можно быть слабым и незаметным, но достаточно сообразительным, чтобы другие подчинялись. Слушались и делали ровно то, чего хочется мне.
С родителями такой фокус пока не работает. Но только пока. Осторожно, не создавая лишнего шума, крадусь к входной двери, однако не успеваю пройти всего пару шагов: мать ураганом проносится мимо, а ей вслед летит початая бутылка. Разбивается о голую бетонную стену, пиво стекает по ней вонючим пятном. Таким же уродливым, как десятки других – от алкоголя, крови и блевотины. Наш дом выглядит как клоповник, и оттого свалить отсюда хочется еще сильнее.
Только никуда уже не деться. Раз мать вышла за дверь, значит, отцу понадобится новая груша для битья. И кричать на меня он не станет: знает, что я никогда не отвечу. Шаг, второй, третий, и когда я кладу ладонь на дверную ручку, отец бесцеремонно хватает меня за плечо. Болезненно.
– Куда это ты намылился, Ларри? – спрашивает он, и язык его заплетается. – А ну, давай дуй обратно. Помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз? Эта потаскушка может валить хоть на все четыре стороны, но ты мой сын, а значит, принадлежишь мне. Ты же понял? Ты не дурачок, Ларри.
Да, я не дурак, поэтому скриплю зубами и напрягаюсь всем телом, но не двигаюсь. Если помолчать минуту-другую, отец может отвлечься, забыть обо мне и приложиться к новой бутылке, а там и задремать. Пьяный, он едва ли способен себя контролировать. И в голове его нет ничего, кроме слепого желания напиться до чертей перед глазами или как следует начистить кому-нибудь морду. И обычно этот кто-то – я, которым мать прикрывается вновь и вновь.
Ребра только-только срослись с прошлого раза, дыхание перестало отзываться болью в груди, а мать снова ушла. Сбежала, потому что знала: отец не пойдет за ней, если ему на пути попадусь я. Она могла бы позвать одного из своих ухажеров на помощь, криками разбудить соседей, чтобы те вызвали полицию. То ли дело я – никогда не кричу, не жалуюсь, только пытаюсь дать отпор. Бесполезно. Я слишком хилый, слишком слабый. И слишком сообразительный. Жаль только, недостаточно, чтобы обставить мать в ее же игре.
А ведь когда-то я думал, что она заботится обо мне, казалось, что ей есть до меня дело. Лет в десять я многое бы отдал за ее яркую улыбку и искрящийся взгляд серых глаз. Теперь и слышать-то о ней не хочется. И рано или поздно мать умолкнет.
– Чего молчишь? – Отец отвешивает мне ощутимый подзатыльник, ерошит спутанные длинные волосы. – Язык проглотил? Где ты шлялся на прошлой неделе, уродец? Мегера Симмонс жаловалась, что ты ошивался у них во дворе, как раз когда у них кошка пропала. А ну, признавайся, твоих рук дело? Только тебе такое могло в голову прийти.
Я молчу. Кошку Симмонсов я видел не так давно, в подвале, когда душил ее. И глаза ее сверкали так ярко, что несколько минут я смотрел на нее как завороженный. У людей видел такой взгляд лишь однажды – это был взгляд матери, яркий и отвратительный одновременно. Правильный.
– Ты оглох, Ларри? – рычит отец, замахивается и наотмашь бьет меня по лицу. – Господи, даже родить нормального ребенка не могла, клуша! Толку от такого, как с козла молока. Чего отворачиваешься? Стыдно стало, что придурком родился? А это что за хрень?!
Он хватает меня за запястье и тянет за руку с такой силой, что плечевой сустав сводит нестерпимой болью. Я жмурюсь и шиплю, отступаю, но этим делаю лишь хуже: хватка у отца стальная, при всем желании не выбраться. Как жаль, что карандаш остался в комнате. Глаза отца так близко, но они пустые, подернутые алкогольной дымкой, мутные и неинтересные. Каждый раз, заглядывая в зеркало, я благодарю небеса за то, что родился ни капли не похожим на этого урода.
