Из груди вырывается едва слышный смешок. Представляю, каково им будет, если они узнают правду.
Не узнают.
Я поправляю длинные полупрозрачные рукава платья. Никто не должен докопаться до правды и выяснить, что случилось с теми, кто надо мной издевался. Да и что случилось со мной и почему тихая и спокойная, всегда такая флегматичная и незаметная Аманда Гласс медленно превращается совсем в другого человека, тоже лучше не знать.
В начале года я и не думала появляться на выпускном. Обо всем остальном – думала, просто не верила. И не верю до сих пор, хотя и понимаю, что отступать уже некуда. Пусть меня не загрызет совесть, которая не откликается уже несколько месяцев, но жуткий, отвратительный и столь ненавистный монстр – вот он загрызет. Разорвет, уничтожит.
Я сама загоняю себя в ловушку, выхода из которой нет и не будет. И мне нравится. Какая же дрянь.
– Что, Гласс, никто тебя так и не пригласил? – Мужской голос отвлекает меня от мрачных мыслей.
Джейсон – один из членов школьной футбольной команды, вроде бы даже капитан, но я не уверена. Мы с ним никогда толком не общались, но тот наверняка многое узнавал от Марка. И это делает его таким же отвратительным, как и его погибший друг. Глядя на него, я улыбаюсь. Интересно, станет ли он столь же трусливым и сговорчивым в свои последние мгновения, каким был Марк?
– Ничего удивительного. – В отличие от остальных, Джейсон продолжает издеваться надо мной, будто это доставляет ему особое удовольствие. – Неважно, какое платье ты наденешь и сколько денег у твоего отца, – никто в здравом уме не появится с тобой на людях.
Одна из песен на фоне постепенно затухает, чтобы смениться новой. Я собираюсь ответить Джейсону и послать его куда подальше, но так и замираю с едва приоткрытыми губами. Фигура, возвышающаяся прямо за его спиной, знакома мне слишком хорошо. От небрежно – и явно умышленно – растрепанных длинных волос и надменного взгляда до манеры держаться. Нет. Кто угодно, но не он, его здесь быть не должно.
Сама того не замечая, я пытаюсь отодвинуться дальше по скамье, но лишь упираюсь в стену. Словно вторя моим мыслям, следующая песня оказывается куда тяжелее и мрачнее предыдущей.
– Какая драма, – произносит монстр спокойно, с явной иронией, но мне все равно становится не по себе: играющая на его губах ухмылка не предвещает ничего хорошего. – Стоит только немного опоздать, а ты уже пытаешься найти утешения в чужой компании, дорогая.
Я с такой силой стискиваю пальцами колени, что ногти болезненно впиваются в кожу сквозь тонкую ткань платья. Смотрю на монстра с привычной неприязнью, буквально сверлю его взглядом и не могу понять: что ему нужно и как он сюда попал. Он не походит на старшеклассника, в темном удлиненном пиджаке с бутоньеркой из красной лилии в петлице, в наглухо застегнутой рубашке с высоким воротником напоминает скорее забредшего на выпускной преподавателя.
Красивый.
Что за тошнотворные, мать его, мысли.
– К тому же ты кое-что забыла. – Монстр не спрашивает разрешения и просто берет меня за руку, чтобы надеть на запястье корсаж из красных лилий – не паучьих, а самых обычных, просто мелких. Я такие вижу впервые.
– Э? – Единственный звук срывается с губ наблюдающего за нами Джейсона. Кажется, он ожидал чего угодно, но не этого. – А вы вообще кто?
Монстр не обращает на него никакого внимания и лишь тянет меня за собой. Глубже в зал, в самую гущу событий – туда, где уже обжимаются с десяток самых разных парочек.
Ничего не понимаю.
– Что ты здесь делаешь? – мрачно интересуюсь я, когда он заставляет меня танцевать неудобный вальс на четыре шага. Этот танец я знаю наизусть.
– Демонстрирую тебе, что представления бывают разными, дорогая, – шепчет мне на ухо монстр, крепче прижимая к себе. Со стороны наш танец должен смотреться до предела неправильно: слишком близко. – Даже если ты против.
Все тело пробивает дрожь. Раздражает. Пусть он прекратит. Но вслух я об этом не говорю.
Да и по сторонам не смотрю, но вовсе не потому, что не хочу столкнуться взглядом с кем-то из одноклассников или того хуже – с отцом. Я не смотрю по сторонам только из-за того, что у меня нет сил не смотреть в глаза монстру. Его взгляд тяжелый, в нем легко заметить насмешку. И кажется, будто что-то не так.
Только спустя несколько мгновений до меня доходит, что родинки под правым глазом как не бывало. Наверняка это такая же часть игры, как фокусы с бутоньеркой и корсажем. Как его новое – чужое – имя. Флориан Хемлок [191]. Кто в здравом уме взял бы себе такое говорящее имя?
Движения меняются, нам приходится подстраиваться под такт и ритм выбранной диджеем музыки, и теперь в вальс на четыре шага вплетаются элементы совсем других бальных танцев. Удивительно, как мне удается так изящно двигаться на каблуках: в тот момент, когда мы в очередной раз меняем темп и делаем шаг в сторону друг от друга, чтобы спустя мгновение сойтись снова, мне кажется, что я вот-вот упаду. Но нет, ни разу даже не пошатнулась.
Монстр заставлял меня заниматься танцами весь последний месяц, и теперь я понимаю зачем.
– Твой отец сегодня тоже здесь? – Монстр позволяет мне отклониться и плавно тянет обратно на себя. Дыхание сбивается.
– Какая разница? – хмурюсь я и пробую отвести взгляд. Не выходит. У меня мелко подрагивают руки. Бесполезно, придется поддаться и признать, что мне нравится. Совсем немного.
– Когда я задаю вопрос, я хочу слышать ответ. – Тон его шелестящего голоса властный и уверенный, монстр касается губами моего уха, и оттого я дрожу еще сильнее.
Отвратительно. Замечательно. Нет, все-таки отвратительно. Хочется дать самой себе пощечину, чтобы успокоиться.
На нас наверняка все смотрят, я кожей чувствую взгляды и, кажется, слышу шепотки. Как это выглядит со стороны? Кто-нибудь из старшеклассников должен сделать нам замечание или пожаловаться преподавателям. Или родителям. Что скажет на это отец?
Отец, который ненавидит монстра ничуть не меньше моего с самого дня суда. Ничуть не меньше, но совсем по-другому.
– Да, – неохотно отвечаю я. Попытка сменить ритм и начать вести не увенчивается успехом: монстр крепко держит меня в руках и улыбается так противно, что хочется заехать ему кулаком в лицо. – Тебе нельзя так себя вести.
– И кто мне запретит? Ты? – усмехается он.
– Закон.
Никогда еще не слышала, как он смеется. Не надменно, не издевательски, а вот так: просто, весело, прикрыв жуткие глаза. Мне самой смешно от того, как прозвучали мои слова. Он убивает людей. Легко, безо всякого сожаления уничтожает собственными руками и получает от этого удовольствие. Настоящее. И я тоже, правда? Еще живы воспоминания о том, какими прекрасными были лица молящих о пощаде одноклассников. Каким красивым казалось выражение неподдельного ужаса в их глазах.
Монстра не припугнешь законом. Единственные законы в его жизни – он сам и его желания. Неужели я становлюсь такой же? Иду по той же дороге и начинаю ставить свои желания выше чужих?
Я закусываю нижнюю губу, вспоминая о некоторых таких желаниях, и тут же сбрасываю наваждение, тряхнув головой. Как же раздражает.
– Я же не пытаюсь трахнуть тебя прямо в зале, дорогая. – От его голоса подкашиваются колени, я оступаюсь и удерживаюсь лишь благодаря хватке монстра. В его глазах на мгновение проскальзывает разочарование. – И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях.
– Ну ты и урод, – холодно цежу я. Он способен обернуть против меня любое слово или движение, пусть и случайное. Я не собиралась стоять перед ним на коленях, черт побери!
Не сегодня.
– И ты в восторге. – Монстр скользит пальцами по моей открытой спине, повторяет узоры старых шрамов, а меня трясет пуще прежнего. И без того короткое расстояние между нами окончательно сокращается, танец начинает походить на объятие – тесное, непозволительно близкое и развязное. Нельзя. – В таком, что ты уже не замечаешь никого, кроме меня.
