У меня глаза матери – яркие, искрящиеся, живые, а на запястье красуется свежий ожог.
– Тебе же тринадцать, на тебе все должно заживать как на собаке, – выплевывает отец с отвращением и давит пальцами на вздувшуюся кожу. Пузыри ожога лопаются, но я терплю. Заткнуться, не отсвечивать – этого достаточно, чтобы пьяный урод потерял ко мне интерес хотя бы на несколько минут. – Сигаретами балуешься, небось? Наверняка мамашка приучила, что еще с нее возьмешь.
От его зловонного дыхания подташнивает, хочется отвернуться. Вырвать руку из цепкой хватки, поставить подножку, уронить амбала и опрокинуть на него канистру бензина, а потом поджечь. Точно как я поступил со свалкой за чертой города. Бутылка бензина, которую я стащил в гараже, всего одна спичка, и пламя полыхало до самых небес. Я смотрел на него минут пятнадцать, представляя, как однажды огонь поглотит собой и отца, и мать, и наш гребаный дом, а может, и меня самого тоже.
Мне до тошноты надоело здесь торчать. В доме, где никому не было до меня дела. В доме, где противное имя Ларри означало только боль, унижение и предательство. В доме, где самые страшные навязчивые мысли становились реальностью. Мои мысли.
– Нет, – произношу я спокойно и безразлично. Отец тянет меня на себя, от него несет алкоголем, потом и прогорклым маслом. – Только спичками.
– Только спичками, значит? Я тебе сейчас покажу спички, засранец малолетний.
Стоило промолчать, и я об этом знаю. Держать рот на замке и наблюдать, анализировать, запоминать – это первое правило в доме, а я так глупо его нарушил. И если я не в состоянии контролировать себя, как собираюсь дальше жить в этом мире? В мире, где стоит хоть раз пустить ситуацию на самотек, как все полетит в тартарары. Прямо как сейчас.
Отец тащит меня на кухню, оставшиеся пузыри на запястье лопаются и горят огнем. Я упираюсь изо всех сил, хватаюсь свободной рукой за дверные косяки, диван и покосившийся шкаф, но все без толку. Мой удел – кусать губы от боли и смотреть исподлобья, мрачно и агрессивно. Как загнанный зверь, что копит злобу внутри, чтобы однажды выпустить наружу.
– Раз мать тебя не воспитывает, этим займусь я. – Отец хватает ложку с кухонного стола, щелкает конфоркой газовой плиты.
Нет, только не снова. Пусть распускает руки, лупит до потери сознания или орет так, чтобы уши закладывало, только не трогает больше ложки. Меня пробирает дрожь, животный страх поднимается изнутри и накрывает с головой, как океанская волна – берег. Я дергаюсь, вырываюсь и толкаю отца в сторону.
Бесполезно. Бежать некуда.
– А ну, щенок, не дергайся, – пьяно, глуповато хихикает отец, и ухмылку его хочется размазать по лицу. Я оглядываюсь вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого или хотя бы ножа, но рядом валяется только старый половник, кое-где уже проржавевший. Нервно сглатываю, чувствуя, с какой частотой грохочет в груди сердце. – Иначе хуже будет. И ты прекрасно это знаешь.
О да, я знаю. Раскаленные над конфоркой ложки, вилки или столовые ножи – любимый фокус отца. Плюнув на план, на самоконтроль и привычку терпеть, пока отца не отпустит, я впиваюсь зубами в его запястье чуть повыше того места, где у меня самого остался ожог от насквозь прогоревшей на свалке балки.
Его кровь просто отвратительна на вкус: солоноватая, с ярким металлическим привкусом и будто бы даже горькая. Ничего удивительного. Какое он дерьмо снаружи – такое и внутри.
– Ах ты, тварь малолетняя! – Он с силой прикладывает меня лбом о кухонную столешницу. Голова едва не раскалывается от боли, а перед глазами на мгновение возникает яркая вспышка. Правильно, пусть лучше лупит. – Кем ты себя возомнил? Ты, щенок, свое место знать должен! То, что тебя однажды не впихнули в резинку, вовсе не значит, что ты какой-то особенный, ты понял? Ты всего лишь выродок своей мамашки и мой сын. Мой, понял? И я могу делать с тобой все, что сочту нужным.
– Чего ж тогда не прикончишь? – ухмыляюсь я, сам того не ожидая. – Это решило бы все твои проблемы.
Да и мои, честно говоря, тоже. Но я умирать не планирую – когда-нибудь обыграю родителей в их же игре. Выясню, что делает глаза матери такими яркими и как может простая предательница обладать таким взглядом. Почему она особенная. Может, с ней стоит играть по правилам отца? Только для этого нужно повзрослеть: набраться сил и заткнуть амбала, перехитрить мать и запереть ее дома.
Или вызвать полицию.
– Размечтался, – смеется отец. – И что тогда предлагаешь делать? Гоняться за твоей мамашей по всему городу?
– Силенок не хватит. – Я не спрашиваю, а констатирую факт, и в голосе не слышно ни злости, ни недовольства: тон у меня совершенно бесцветный.
В пустых глазах отца вспыхивает злость, он одним движением прижимает раскаленную докрасна ложку к моему искалеченному запястью и улыбается самой отвратительной улыбкой. И до чего же он сейчас довольный, как мальчишка Симмонсов, когда родители подарили ему на Рождество велосипед. Тот катался на нем целый час, прежде чем наехал на яму и свалился носом на асфальтовую дорожку, а потом расплакался.
В отличие от соседского мальчишки, я не ною. Коротко выдыхаю от боли, но стискиваю руки в кулаки и сжимаю зубы. Отцу только и надо, чтобы я поддался и показал, насколько слаб. Я изучил его вдоль и поперек, и этого достаточно, чтобы потерпеть еще немного, а потом нанести удар. И пусть отец не задохнется от боли, на его руках не останется уродливых волдырей, не треснут от удара его ребра и не вырастет на лбу шишка, но он сломается. Рано или поздно.
Заткнется и не сумеет и пальцем меня тронуть.
Из кухни и гостиной в нашем доме сегодня не доносятся крики, потому что моя мать, Офелия, уже два часа как ушла к соседям. Безутешная жена неблагополучного, ненормального мужа, в глазах мистера и миссис Симмонс она едва ли не героиня, но за ее героизмом стоит мрачный, тут и там покрытый шрамами и ссадинами сын. Я. Всегда такой спокойный и безразличный, со взглядом загнанного зверя, но удивительно правильный – любой на улице скажет, что я прислушиваюсь к матери и уделяю большую часть времени учебе. Читаю, рисую и играю на скрипке, даже когда пальцы сводит от боли.
Этой ночью мать и не думает возвращаться домой. Знает, что ее там ждет: недовольная рожа мужа и побитый, загнанный в угол сын. Но она ошибается. Утром, когда она наконец приходит, ее ждет отряд полиции во главе со мной, умиротворенным, тихим. И при виде моих небрежно перевязанных бинтами рук, при виде запекшейся крови на лбу и пустого, безразличного взгляда у матери, наверное, сжимается сердце.
Может быть, нам стоит поменять что-нибудь в своей жизни. Может быть, мы сумеем все наладить и стать нормальной семьей. Ведь и она, и отец когда-то любили друг друга. Но когда она просит офицера не арестовывать мужа, в ее голове, наверное, что-то щелкает. Что-то невероятно глупое.
– Мы все равно заберем его в участок, мэм, – говорит офицер, качая головой. – Составим протокол, может, помаринуем вашего мужа сутки-другие, чтобы в себя пришел. А дальше уже сами будете решать, только не с нами. Так издеваться над ребенком – это не шутки, и разбираться тут будет социальная служба. И то, что сын ваш сам пришел в участок, чести вам не делает, мэм.
– Я знаю, – едва не плачет мать, крепко стискивая мою ладонь в своей. – Я…
– Ты справишься, мама, – говорю я, но не улыбаюсь и смотрю мрачно, тяжело. – Правда же?
– Правда.
Я был прав. Мать – всего лишь предательница, и верить ее словам все равно что вестись на глупые апрельские розыгрыши.
Аманда
08/2015
You gotta be loud, you gotta be rude
So the world can hear you
You gotta be crass, you gotta be cold
It’s everything we know
Turn it up turn it up now
