При одной лишь мысли, что дочери хватило ума лечь под кого-то раза в два ее старше только потому, что тот напоминает сумасшедшего убийцу, у меня дергается глаз.
– Приятно познакомиться, Рейнард.
Несколько лет в бизнесе научили меня воспринимать любое знакомство как потенциальную инвестицию в будущее, но в этот раз я готов изменить принципам. Как у него наглости хватило? И откуда тому известно мое имя? Наверняка Аманда проболталась.
– Не могу сказать, что это взаимно, – буквально выплевываю я с откровенной неприязнью. – Вы взрослый человек и должны понимать, что кружить головы наивным девочкам в таком возрасте просто стыдно.
– Мне кажется, Аманда давно уже не ребенок. Правда, дорогая? – Самодовольную ухмылку с лица этого человека хочется стереть чем-нибудь тяжелым, но все-таки она не дотягивает до жуткой ухмылки Роудса. Слабовата.
– Аманда, – поворачиваюсь я к дочери, решив просто не обращать на мужчину внимания. – Я могу смириться с тем, что у тебя в голове полно выдуманных проблем, могу стерпеть хулиганское поведение и даже злосчастные лилии. Но строить из себя подружку взрослого мужчины – это уже слишком. По-моему, в прошлый раз я вполне понятно объяснил, что ваши «встречи» должны прекратиться! А теперь расскажи мне, где в этой фразе ты услышала призыв запрыгнуть к нему в постель?
Я не стесняюсь в выражениях и не переживаю о чести ее ухажера, если того, конечно, можно так назвать. И от своих слов отступаться не собираюсь: восемнадцатилетняя дура-дочь просто не соображает, что делает, а этот мужик ею пользуется.
К моему удивлению, Аманда просто смеется. Запрокидывает голову и демонстрирует то ли синяки, то ли укусы на шее, заходясь почти в истерике. Боже мой, какой кошмар.
А мужчина только усмехается: видимо, предпочитает не разбрасываться словами. Интересно, он умеет держать лицо или просто чуть более адекватен, чем Аманда?
– Знаешь что, отец? – Дочь смотрит на меня, наконец прекратив смеяться. – Пошел ты на хуй.
Не этого я от нее ждал. Хочется высказать все, что я думаю о ее поведении и том, насколько она отбилась от рук, но Аманда не оставляет мне шанса: разворачивается на каблуках и выходит из квартиры. Хлопает дверью так, что с потолка едва не осыпается штукатурка.
– Не переживайте, Рейнард, я позабочусь о ее воспитании, – с издевательски широкой улыбкой произносит похожий на серийного убийцу мужчина, прежде чем уйти вслед за Амандой. А я ведь даже не спросил его имени.
Сейчас бы налить себе виски и позвонить доктору Браун, чтобы назначить дочери внеплановую сессию, но вместо этого я глубоко вздыхаю и набираю совсем другой номер.
Аманду нужно поставить на место, и она сразу же выбросит из головы эти глупости. Пусть и дальше рисует лилии, но не отбрасывает при этом тень на нашу семью. И пока она не натворила дел, нужно позаботиться о ее будущем. Пусть учится в Калифорнийском институте искусств, пусть рисует картины, но замуж она выйдет как положено.
С выгодой для семьи, и никак иначе.
Лоуренс
04/1998
So to hell with good intentions
So to hell is where I’ll go
But the Devil makes exceptions
For All-American psychos
Ice Nine Kills – Hip to Be Scared
Какие только слухи ни ходят о нашей семье на Пайнхерст-Драйв: говорят, младшие сыновья Офелии болтаются где попало, а я и вовсе веду себя подозрительно. Симмонсы из пятого дома утверждали, будто видели меня у себя во дворе посреди ночи, но никто им не поверил: я кажусь самым спокойным и адекватным в семье. Я всегда собран, серьезен, да и отметки у меня приличные. Другое дело – мои младшие братья-погодки, настоящие занозы в заднице всей улицы.
Рядом со мной, шестнадцатилетним парнем, который таскается по району со скрипкой наперевес, они выглядят неудачными попытками родителей склеить собственный брак. Никто знает, что творится в семье на самом деле, но в счастье Офелии и Ричарда Роудсов давно уже не верят даже соседи.
– Заткнись, сколько можно верещать! – орет отец во все горло – так, что из гостиной его слышно даже в подвале. Голос матери же доносится едва слышными отголосками, я даже слов различить не могу. – Да плевать мне, что вы там делаете! Не видишь, что ли, что я занят? Хоть раз займись делами, ну!
На несколько мгновений на подвал опускается тишина, а затем ее разрывает пронзительный плач младшего брата – то ли Гарри, то ли Стивена. Я не различаю их по голосу, да и не хочу. И в подвале прячусь, потому что здорово устал от нездоровой атмосферы дома: с тех пор как родители взяли в привычку строить из себя примерных супругов, жизнь превратилась в пытку худшую, чем лет пять назад.
Чего проще – прятаться от отца, помалкивать и не попадаться ему на глаза лишний раз, когда он переберет с выпивкой. А вот спрятаться от матери и младших братьев практически невозможно: они находят меня везде, куда бы я ни сунулся. Иногда кажется, будто мать читает если не все, то часть моих мыслей точно.
«Куда это ты собрался, дорогой? Подожди, мы пойдем с тобой, я только мальчиков одену. Дорогой, не хочешь прогуляться с нами до парка? Разве тебе не по душе лилии? Просто чудесные цветы, только взгляни». Лилии – символ смерти с въедливым удушливо-сладким запахом, и от них у меня свербит в носу. От них чихают младшие братья и злится отец. Но матери плевать – она приносит цветы в дом каждый день, ставит в уродливую вазу у телевизора и любуется ими, словно произведением искусства.
Понимает ли мама, что такое искусство? Я вздыхаю и прикрываю глаза, не обращая внимания на очередной пронзительный крик. Смешиваю красную краску на палитре, быстрыми, но аккуратными мазками пишу закат на холсте. Этюдник кое-как вписался в подвал, но работать все равно приходится пригнувшись. Места здесь маловато: все заставлено шкафами, коробками со старыми вещами, к стене у двери прислонены видавшие виды лыжи, и стоят они там уже лет десять, если не дольше.
Мать называет это памятью, я – хламом. Избавиться бы от всего этого, точно как от доносящихся сверху воплей. Но я лишь качаю головой, поднимая одну из баночек с густой и тягучей краской, набираю чуть больше нужного и добавляю на палитру. Закат особенно красив в этом оттенке красного – темном, почти бордовом. Несколько ярких штрихов, ярко-красных и даже оранжевых линий, и пейзаж можно будет смело сдавать преподавателю.
Написать закат стоило с натуры, но побыть в одиночестве и сосредоточиться я могу только в сыром и пыльном подвале. И пусть из освещения здесь одна только лампа, сиротливо свисающая с потолка, толком не закрепленная, зато никому из родных или соседей не придет в голову приставать ко мне. Задавать вопросы, смотреть в глаза. Их взгляды я терпеть не могу – полные любопытства, но вместе с тем такие безразличные и пустые. Как тупые, лишенные искры понимания глаза Гарри и Стивена.
Братья еще слишком малы, чтобы хоть что-то соображать. Их не беспокоят ни крики отца, ни причитания матери: они к ним привыкли. На них, в отличие от меня, отец руку не поднимал. Озлобленный и готовый душу продать за возможность провести вечер в компании бутылки-другой, кое-что он все-таки понимает: если он еще хоть раз навредит кому-то из детей, разбираться будет не со мной, а с полицией.
До чего же просто поставить такого человека на место. До последнего строящий из себя льва перед запуганной женой и ребенком, он превращается в жалкого червя рядом с противником посерьезнее. И глаза его напоминают два грязных заросших тиной пруда. Меня тошнит от него.
Едва заметные шрамы на запястьях отзываются фантомной болью. Два с половиной года как отец бросил привычку угрожать мне раскаленными столовыми приборами. Год как он не может ко мне и на шаг подойти. И правильно. Я сильнее, умнее и знаю гораздо больше, чем любой другой шестнадцатилетний парень. Потому что я давно уже научился себя контролировать. Себя, свою жизнь и даже окружающих. Некоторых соседей, мать и младших братьев – с последними пока получается так себе, но это лишь вопрос времени. Нужно приложить чуть больше усилий, и я сумею повлиять на любого.
