Воспоминания меня больше не тревожат: достаточно того, что их создатель стоит рядом, как живое напоминание о пережитом. Однако если прошлое остается в прошлом, то настоящее – это нечто совершенно иное. Неправильное, отвратительное и такое… прекрасное. Фу, до чего я докатилась. Нет в этом ничего прекрасного! Это я – я сама – извратила собственную шкалу ценностей, перевернув ее с ног на голову.
Стала таким же монстром.
– Ты просила научить тебя правильно обращаться с холстами. – Настоящий монстр наклоняется ко мне и вкладывает в ладонь длинный тонкий нож. Нетрудно догадаться, что это лишь один из множества инструментов сегодняшней ночи. – Вперед, покажи мне, что ты умеешь.
Ничего. Сейчас я отчетливо понимаю, что не умею ровным счетом ничего: все мои умения основываются на воспоминаниях и коротких ударах ножом, которыми я оборвала жизни пары старшеклассников.
Бросив на монстра продолжительный взгляд, поджимаю губы. Он выглядит так, словно явился не на бойню, а в театр – в идеально выглаженной и наглухо застегнутой белой рубашке, с изящно завязанным и закрепленным несколькими зажимами красным платком вместо галстука, в таком же красном пиджаке. И его глаза, блестящие из-под художественно растрепанной челки, сверкают будто бы тоже красным.
Нет, мне просто кажется.
Родинка сегодня на своем законном месте.
Человек на полу смотрит на меня с животным ужасом, когда я склоняюсь к нему. Он еще двигает глазами, шевелит губами, но уже не оказывает никакого сопротивления: позволяет коснуться грудной клетки, примериться к сердцу. Становится совсем не по себе, когда я понимаю, что ничего не чувствую. Мне плевать, кто этот человек и откуда монстр его притащил, ждет ли его где-то там семья.
Он – холст, и эта мысль оседает незыблемой истиной в голове.
Что ж, некогда думать, правда? Я хочу попробовать, хочу научиться.
Сначала – аккуратно дойти до ребер. Я делаю набросок и вздрагиваю, прислушиваясь к крику жертвы, а нож легко расправляется с тонким слоем кожи, столь легко проходит сквозь плотные грудные мышцы и почти упирается в кость. Еще немного, и я бы все испортила – мне просто повезло вовремя остановиться.
Кровь заливает руки, пачкает надетые заранее черные виниловые перчатки, и я спешно отстраняюсь, чтобы не заляпать платье. Кое-что из уроков монстра я все-таки уяснила: у меня нет права выглядеть плохо во время представления.
На лицо на мгновение находит тень. Когда эта установка превратилась в мою собственную? И как много других «уроков» я успела усвоить? Тело пробивает дрожь.
Несколько секунд стою на месте, вглядываясь в лицо мужчины. Действие препаратов постепенно сходит на нет, и его искажают эмоции: ужас, презрение, мольба – все смешивается в коктейль, который я не прочь выпить залпом. Навязчивый запах свежей крови подстегивает ощущения, заставляет потянуться окровавленными пальцами к лицу.
Попробовать.
– Рано, – приказывает монстр и перехватывает мою руку. В отличие от меня, у него белые перчатки. – Сегодня ты не животное, дорогая, ты почти художник. Берись за пилу и вскрывай.
Хорошо. Сегодня стоит поиграть в хорошую девочку, если я планирую выяснить, как покончить с этим ублюдком. Так что послушно тянусь за медицинской пилой, а в сознании медленно стелется туман. Никогда в жизни я не заходила так далеко. Я еле держусь на ногах, а дыхание такое частое, словно несколько минут назад я пробежала кросс. Это всегда так заводит?
Кости едва слышно хрустят и крошатся под аккомпанемент нечеловеческих криков. Кто бы сомневался, я действую неаккуратно и топорно, к тому же прекрасно слышу, как монстр цокает языком у меня за спиной, чувствую на себе его прожигающий взгляд. Чего он ждет? Идеального результата с первого раза? Мне даже не нужно отвечать на эти вопросы. Сама знаю, что так оно и есть.
Он ждет, что я буду совершенством, потому что все остальное для него пустой звук.
Даже когда жертва теряет сознание и отключается, я чувствую, как под пальцами бьется его горячее сердце. Работа так себе: часть осколков провалилась внутрь, искажая и без того своеобразный вид. Я завороженно смотрю на движение еще живого сердца, на спиленные кости и кровь. Это совсем не то же самое, что лишить языка говорливую Саманту Джонс. Совсем не то, что вонзить нож в шею зарвавшегося Марка Гордона.
Ощущения другие, и сейчас бы коснуться сердца, попробовать… Я пытаюсь представить, как делаю то же самое, что когда-то сотворил монстр, и мне вдруг становится дурно. Чем тогда мы будем отличаться друг от друга? Чем отличаемся сейчас? Я ведь зашла непозволительно далеко и без него.
Я обречена. Я не бегу из этого тоннеля в ужасе, не пытаюсь наброситься на монстра – хотя очень хочется – и, что самое страшное, не чувствую угрызений совести. Просто холст. Пока еще живой человек, со своими проблемами и эмоциями – просто холст.
– И что ты чувствуешь? – Голос монстра, словно шепот дьявола, раздается у меня над ухом, а горячее дыхание обжигает кожу.
– Восторг. – И я не вру: восторг, возбуждение и желание зайти как можно дальше, любопытство. Спустя почти пять лет настала моя очередь превратиться из жертвы в охотника.
Даже тогда, когда настоящий охотник стоит у меня за спиной.
– Прекрасно, – шепчет он, вкладывая мне в окровавленные ладони скальпель. – Удиви меня, дорогая.
Оборачиваюсь я к нему резко, сама того не ожидая. Смотрю в блестящие то ли от восторга, то ли от такого же, как у меня, возбуждения глаза и крепче сжимаю в руке инструмент. До чего велик соблазн вонзить его в горло монстра. Посмотреть, как из пробитой артерии фонтаном брызнет кровь, как потухнет взгляд и как сотрется надменное выражение с его лица.
Посмотреть, как он наконец-то сдохнет.
Монстр с легкостью останавливает мою руку, едва я только дергаюсь в его сторону. Ухмыляется.
– Ты меня не убьешь. – И тон у него такой, будто он лучше всех все знает: холодный, пронзительный и уверенный. И ведь так оно и есть. Он знает обо мне даже больше меня самой. – Но если попробуешь удивить меня таким образом еще раз – я буду разочарован. Очень. Глубоко. Разочарован.
Слова бьют сильнее хлыста, каким монстр может высечь меня, если захочет. Пронзают глубже любой иглы, какую он может вонзить. Глубоко в душе мне вовсе не хочется его разочаровывать.
– Как скажешь, – усмехаюсь я и заканчиваю фразу неожиданно даже для самой себя: – Мастер.
Сердце жертвы больше не бьется. Извлеченное из грудной клетки, оно выглядит безжизненно и… одиноко. Я бросаю на него взгляд и понимаю, что смотреть на человеческое сердце теперь вовсе не противно: ему всего лишь не хватает деталей.
Хочется видеть его другим: нанести несколько узоров скальпелем, добавить тычинки, как у настоящих паучьих лилий. В памяти еще живо воспоминание, что их монстр обычно делал из пальцев жертв. Но без него у меня ничего не получится, сама я могу лишь пустить орган на лоскуты.
Мне не хватает знаний. И опыта.
– Молодец, дорогая, – ухмыляется он и одним движением заставляет меня подняться на ноги.
Понятия не имею, что делает его ухмылку такой довольной – результат или моя случайная оговорка. Мне никогда не хотелось звать его так. Я просто ошиблась и вместо очередного оскорбления произнесла… это.
– А теперь будь хорошей девочкой, останься рядом и просто посмотри. – Он хватает меня за надетую на шею цепочку и тянет на себя. У нас ощутимая разница в росте, несмотря на то что он заставляет меня носить туфли на каблуке, и это движение выглядит угрожающе. Его шепот звучит и того хуже: – Терпеть не могу, когда меня отвлекают от работы.
И я смотрю: завороженно наблюдаю, как он, стоя перед высоким операционным столом, орудует скальпелем, подобно настоящему художнику. Его движения изящные и отточенные, будто все линии и взмахи моей невероятной твари давно доведены до автоматизма. Какой твари? Приходится тряхнуть головой и растрепать собранные в простенькую прическу волосы, чтобы отогнать в сторону неприятную мысль.
