В конце концов, у всех есть слабости. Моя слабость – настоящее искусство. Даже сейчас, когда я расчерчиваю пейзаж последними мазками, у меня зудит под лопаткой – до боли знакомое чувство неудовлетворенности. Картина далека от совершенства и не имеет ничего общего с настоящим искусством. Пейзажи акварелью, карандашные наброски, концерты в музыкальной школе – неважно, по классу скрипки или фортепиано, – факультативные уроки актерского мастерства – всего лишь суррогат, и его давно недостаточно. Хочется больше, с головой окунуться в настоящий, живой мир. Совсем не такой, какой я привык видеть на серой и унылой Пайнхерст-Драйв. Совсем не такой, в каком живут родители. Совсем не такой, в какой они пытались втянуть и меня.
Закат выглядит просто чудесно. Новая краска, смешанная только этим вечером, показала себя замечательно. Жаль, что повторить результат не выйдет.
Я отодвигаю этюдник к стене, смахиваю с небольшого деревянного столика остатки засохшей акварели, закрываю лотки с краской и убираю палитру на верхнюю полку ближайшего стеллажа. Под столом, подобно маленькому перекати-полю, болтается туда-сюда крупный клок кошачьей шерсти. Стоило бы подняться наверх, привести палитру в порядок, отмыть заляпанные краской руки, но крики в гостиной и столовой не утихают.
Сегодня отец снова пьян.
– Да чтоб тебя, Офелия!
Потолок в подвале ходит ходуном, а значит, отец только что вскочил с дивана и тяжелым шагом двинулся к матери. Я буквально вижу, как он замахивается и неловко опускает руку, поймав взгляд кого-нибудь из братьев. Тронешь – окажешься за решеткой. Никакого больше уютного гнездышка, где жена раз за разом обхаживает тебя, сколько бы ты ее ни избивал. Никакого бейсбола по воскресеньям. Никакого самоуправства. Окажись отец в тюрьме, он быстро превратился бы в кого-то вроде матери: в безвольную куклу, неспособную за себя постоять. И если мать руководствовалась чужим мнением, прислушивалась к шепоткам соседей, то отцу пришлось бы руководствоваться приказами.
Приказами тех, кто нещадно лупил бы его изо дня в день. Тех, для кого он был бы самым слабым. Беззащитным. Я довольно ухмыляюсь себе под нос. Если выйти из подвала сейчас, никто не обратит на меня внимания. Отец кинет взгляд через плечо, но промолчит, а мать покачает головой, но останется с Гарри и Стивеном. Вдруг отца все-таки переклинит? Для младших детей она жуткой судьбы не хочет.
Предательница. Сколько лет прошло, а я ее так и не простил. Самая важная женщина в моей жизни – чудесная, пусть и с отвратительным вкусом, – предала меня в прошлом и предает каждый день в настоящем. Когда не дает младшим братьям пойти по моим стопам. Когда раз за разом выбирает Гарри и Стивена. Когда забывает, что я вообще существую.
Останься я в подвале еще на несколько часов, никто и не заметит моего отсутствия. Разве что миссис Харрис из соседнего дома спросит, почему это меня не видно, неужели я заболел? Слишком уж любопытная и глазастая у нас соседка, но пока что она единственная, кто в состоянии сложить два и два и получить четыре, а не три или пять.
Четыре. Я придирчиво оглядываю закрепленный на этюднике холст, пересчитываю освещенные закатным солнцем дома – ровно четыре. А за ними – четыре вершины холмов. Вокруг солнца сгрудились четыре облака. Четыре – чудесная цифра.
– Заткни ты его уже! – кричит отец в ответ на детский плач.
Но даже если бы родители завели четвертого ребенка, это бы их не спасло. Они обречены, как бы ни старались, и связывает их по сей день разве что нежелание бодаться с судами, оправдываться перед социальной службой и видеть полицейских на пороге дома.
Пожалуй, этюдник лучше оставить в подвале. Я вернусь за ним и за холстом чуть позже. Может быть, добавлю еще немного красок закатному солнцу – бордово-красному, с яркими красновато-розовыми прожилками. Чудесному. Но для начала нужно найти, из чего смешать еще один оттенок красного. Понять, сможет ли он передать хотя бы часть того, что я желаю показать миру.
– Да брось, дорогой, ничего страшного. – Голос матери становится громче и разборчивее, когда я поднимаюсь по лестнице и замираю у обшарпанной деревянной двери. За прошедшее лето я сильно вытянулся и сейчас едва не задеваю потолок макушкой. Здесь, в небольшом коридоре, ведущем к подвальной лестнице, слишком уж низкие потолки. – Я все приведу в порядок. Пожалуйста, ты не мог бы…
– Катись к черту, Офелия, – бросает отец брезгливо и чем-то грохочет. Наверняка снова смахивает под стол пепельницу или стучит ею о подлокотник дивана. Сбрасывает напряжение. Я наизусть выучил все его привычки. – И спиногрызов забери. Задолбали орать, голова уже от их воплей пухнет.
– Они же еще дети, Рич! Гарри еще даже трех нет!
Гарри не было и года, когда отец в последний раз прижигал мои запястья раскаленным ножом. Гарри мать всегда забирала с собой.
– Вот и следи за ними, раз они дети! Ты мать, это твоя работа!
Мать не из тех, кто станет возражать и спорить, наверняка она попытается вразумить отца – безуспешно, как всегда, – но прислушиваться к ним я не собираюсь. Незаметно выскальзываю в прихожую, ровно четыре секунды стою в тени массивного платяного шкафа и выхожу на улицу под очередной недовольный крик отца.
Никогда матери его не вразумить, но она больше не боится. Теперь она знает, что пригрозить ему можно телефоном, а еще можно крикнуть погромче и привлечь внимание миссис Харрис, которая на этот раз точно позвонит в полицию. И отец тоже об этом знает. Я научил его опасаться телефона так же, как опасалась меня соседская кошка.
Кошачья кровь все-таки совсем не того оттенка красного, но если смешать ее с акварелью, то выходит очень даже неплохо. Но неплохо – вовсе не то, чего мне хочется. Неплохо – то же, что и никак. Этого недостаточно. Должен существовать идеальный оттенок.
И когда-нибудь я его найду.
Аманда
01/2016
The kind of bad that make you feel good, good
God, the kinda wrong that make you feel right
The little death that make you feel alive
The kinda shouldn’t that mean that you should, should, should
Bones UK – Dirty Little Animals
На улице давно уже ночь: среди облаков и темных туч наверняка не видно ни луны, ни звезд, и все вокруг освещают фонари и бесконечное множество ярких вывесок. Но здесь, на старой заброшенной станции метро, нет ни окон, ни дверей, и понять, сколько сейчас времени, или узнать, ночь снаружи или день, не выйдет.
Я тянусь к телефону и смотрю на время: всего лишь половина третьего, а кажется, будто как минимум утро. Битый час сижу в углу и просто жду. Не знаю, зачем подчинилась и почему просто не поднимусь на ноги, не посмотрю, чем за единственной в помещении дверью занимается этот урод.
Слышится протяжный стон боли, а затем и пронзительный крик. Судя по всему, жертва наконец пришла в себя. Интересно, кто это. Не просто так монстр позвал меня сюда именно сегодня и велел сидеть в пустой, если не считать пары лампочек, комнате.
Впрочем, это и комнатой-то назвать сложно. Скорее каморка, которая предназначалась то ли для персонала, то ли для инвентаря, когда эту станцию еще планировали запустить.
– Твой выход, дорогая. – Из-за дверей наконец доносится голос монстра, и в нем слышится нетерпение: он не любит, когда я опаздываю.
А я не люблю, когда он мне указывает, и что теперь? Или все-таки люблю? Я слушаюсь его так часто, что перестаю понимать, действительно ли мне это так уж сильно не нравится. Однажды я даже назвала его… Нет, об этом и думать не хочется. Не стану я так его называть. Никогда больше.
Однако я все равно выхожу из каморки и оглядываюсь вокруг, оказавшись в ярко освещенном основном зале. Здесь куда просторнее, а на полу, между парой столов – высоким и пониже, на котором аккуратными рядами разложены инструменты, – скрючился от боли мужчина. На вид он не старше двадцати, светловолосый, он не связан, но мне ли не знать, что это и не нужно: монстр всегда пользуется препаратами. Когда-то я сама прошла через это – все тело парализовано, не получается пошевелить даже глазами, но ощущается каждое прикосновение, словно чувствительность выкрутили на максимум.
