Мы говорим об этом не впервые. Все эти годы меня здорово раздражало отношение Рейнарда к дочери: Аманда для него будто бы и не ребенок вовсе, а одна из удачных инвестиций, которая должна рано или поздно окупиться. И сколько я ни пыталась привить ему другие ценности, ничего не вышло.
Рейнард Гласс – бизнесмен до мозга костей, и простые семейные радости ему чужды. Потому-то ему и нужна прекрасно воспитанная и здоровая дочь. Кому и как он сумеет ее продать, если она и в сознательном возрасте продолжит общаться с несуществующими друзьями? Никому, конечно же.
Я тяжело вздыхаю, массируя переносицу пальцами правой руки.
– Скажи мне, дорогой, зачем тебе вообще семья? – устало спрашиваю я. Разговор грозится зайти в тупик и прийти к тому, чем обычно заканчивается каждый наш спор. – Ты ни в грош не ставишь нашу дочь, о себе я вообще молчу. Когда ты в последний раз спрашивал, как у нее или у меня дела? Когда в последний раз проводил с нами время? Едва ли у тебя получится вспомнить. Ты так любишь требовать что-то от других, но сам никогда не даешь ничего взамен. И ты считаешь это нормальным, Рейнард? Семья – не один из твоих контрактов, а мы не твои деловые партнеры, о которых можно забыть, заключив сделку.
– Вы обеспечены абсолютно всем, чего тебе еще не хватает? Многие могут лишь мечтать о такой жизни, – пожимает плечами он.
– Не все в этой жизни решается деньгами. – Теперь губы поджимаю я, а затем наконец повышаю голос: – Ты можешь сколько угодно пытаться откупиться ими от меня или своих любовниц, но от Аманды откупаться деньгами не смей. Это твоя дочь, и если ты так хочешь вырастить из нее «отличную партию» – будь добр ею заниматься. Попробуй с ней пообщаться, может, после этого у нее и в воображаемых друзьях отпадет необходимость.
Снова и снова все сводится к одному: мы не понимаем друг друга, и сейчас, спустя столько лет брака, я уже не могу сказать, что когда-то нашла в этом черством, расчетливом и эгоистичном мужчине. Его ухаживания в те годы казались красивыми, отношение – трепетным. При знакомстве с родителями я подметила, как трогательно отец Рейнарда относится к своей жене, и наивно полагала, что мой муж в будущем станет таким же.
Он оказался человеком совсем другим, а его отец всего лишь прикрывался ширмой участливости и учтивости на людях. Яблочко от яблони.
– В ее возрасте стоит общаться со сверстниками, но она и этого не может. – И сейчас Рейнард не в состоянии замолчать, лишь продолжает сыпать упреками. – Ты сама слышала, что она сказала на приеме: ей неинтересно. Мне, как ты понимаешь, тоже.
– Хоть раз подумай о ком-то, кроме самого себя, боже мой! Аманда – единственное, что еще как-то склеивает нашу семью. Ей нужен отец, иначе я бы уже давно подала на развод.
– Еще один повод подумать о том, что с ней делать, если терапия не даст никакого эффекта.
Нет, я больше не выдержу. Иногда хочется отвесить мужу пощечину – такую, чтобы у него в ушах звенело, – и уйти из дома. Желательно навсегда. Но я могу позволить себе лишь кричать. Нет, не кричать – пытаться докричаться до Рейнарда.
Аманда
02/2010
Kiss your perfect day goodbye
Because the world is on fire
Tuck your innocence goodnight
You sold your friends like guns for hire
Woodkid – Guns for Hire
Я зажимаю уши руками и пытаюсь закрыться от мира пшеничного цвета волосами: они спадают на лицо, когда я опускаюсь на колени. Слушать, как родители в очередной раз ругаются, не хочется, но ладонями их крики не приглушить.
Мне становится не по себе, когда короткий вскрик матери доносится со стороны гостиной, и я широко распахиваю глаза.
– Как ты думаешь, когда они закончат? – спрашиваю я.
Единственный друг – тот, кто прислушивается ко мне и никогда не оставляет, – слышит меня, даже когда я не произношу ни слова, но мне куда проще говорить вслух. Собственный голос успокаивает не хуже чужого.
– Не знаю, – отвечает он серьезно, голос у него глубокий и совсем не похож на детский: другие мальчишки звучат выше и будто бы как-то ломко. Мне не нравится. – Пойдем отсюда? На улице потише.
– Ага. – Я поднимаюсь на ноги и отряхиваю длинную синюю юбку. – Только возьму кое-что.
На полке в комнате лежит небольшой швейный набор. Я так и не научилась шить, но часто нахожу набору совсем другое применение. В какой-то момент до меня дошло, что с помощью иголок можно изучить что угодно: собственную боль или внутренности насекомых, животных покрупнее, вроде лягушек. А еще иголками можно отогнать назойливых детей во дворе.
Вниз по лестнице сбегаю быстро и неосторожно, а дверь открываю еще быстрее. Дома оставаться не хочется, а здесь, внизу, родителей уже не слышно. Здесь ярко светит солнце и гудят поодаль машины, слышатся редкие голоса прохожих.
Я ни на кого не смотрю. Мне просто хочется дойти до своего секретного места – до небольшого закутка между домами, куда никто обычно не заглядывает. Там я прячу все свои маленькие тайны. Саму себя, дневник, лучшего друга и эксперименты со швейными иглами.
Мне до сих пор стыдно делиться этим с кем-то, кроме Ларри. И когда доктор сегодня спрашивал, делала ли я больно другим, я снова и снова отрицательно качала головой.
– Хотя врать нехорошо, конечно, – рассуждаю я.
– Но это ложь во благо, – откликается Ларри. Да, пожалуй, он прав. – Иначе твой отец разозлился бы еще сильнее. И мы делаем это из чистого любопытства, никому не желаем зла.
– Или еще хуже – разозлилась бы мама. – Я даже вздрагиваю. – Ужасно.
Забывшись в короткой беседе, я не замечаю, как налетаю на кого-то из прохожих, и на секунду теряю равновесие. С трудом удержавшись на ногах, поднимаю взгляд: у мужчины передо мной длинные темные волосы, спадающие на лицо и почти скрывающие яркие карие глаза, и мягкая, но жутко холодная улыбка. Странная. На улице сегодня тепло, а он носит перчатки – белые, они сильно выделяются на фоне рукавов длинного черного пиджака. Да и не только улыбка, он весь кажется каким-то странным.
– Простите, – невнятно бормочу я и пропускаю незнакомца вперед.
– Ничего страшного. – Его голос низкий, глубокий и шелестящий, чем-то напоминает Ларри. Мужчина протягивает мне небольшой набор иголок. – Твое?
Вот же!.. Не заметила, как он выпал у меня из кармана.
– Да. – Я хватаюсь за небольшую пластиковую коробочку, рукава блузки задираются, демонстрируя шрамы от иголок на запястьях, и прижимаю ее к груди, словно главную драгоценность.
– Обращаться с инструментами нужно аккуратно.
– Я знаю, спасибо, мистер. – Кивнув ему, прохожу вперед сама, раз уж он не двинулся с места, когда уступали дорогу. Мне не по себе, и я стараюсь успокоиться, обращаясь к единственному, кто понимает меня: – Пойдем, Ларри, мы и так опаздываем. Если сильно задержимся, то мама попытается нас найти.
Ларри не отвечает, а я спешу вперед и уже едва ли замечаю, как странный незнакомец ухмыляется и с долей удивления оборачивается мне вслед.
Я еще не догадываюсь, что скрывается за этим взглядом. Не осознаю, что мне повезло встретиться с Ларри лично.
Лоуренс
04/2010
I’m inside of your system, I’m inside of your lair
To haunt you is my destiny
I’m a virus, impossible to find
I’m lurking in the shadows of your mind
Priest – Virus
Люди здесь мало чем отличаются от других – с той лишь разницей, что заглянуть им в глаза мне куда легче, чем десяткам таких же в переполненном метро или посреди многолюдной площади. Никто здесь не прячет взгляд, не пытается скрыть свои мотивы: они охотно раскрывают секреты, хватаются за плечи и подрагивают в надежде избавиться от тягот. Размотать клубок спутанных, зачастую непримечательных мыслей, в котором застряли.
