– Вы правы. – Он вскакивает с кресла и на мгновение замирает, будто не может решить, стоит ему делать что-то еще или нет. Жмурится, качает головой и шагает в сторону двери. – Думаю, я справлюсь.
– Вы справитесь. Обязательно.
У Мэлоуна попросту нет выбора.
Скотт был последним пациентом на сегодня, и теперь, когда наша маленькая игра подошла к концу, я собираюсь наконец вернуться домой. Поправляю закрепленный несколькими зажимами галстук, надеваю перчатки и набрасываю на плечи легкий темно-бордовый плащ, оставляя отвратительный белый халат висеть на вешалке в кабинете.
Белый цвет – вовсе и не цвет на самом деле – мне не по душе. Белыми могут быть лишь перчатки.
– Доктор Роудс! – Я слышу знакомый голос уже в фойе, когда выхожу из лифта. – Вы-то мне и нужны. У меня тут пациент по вашему профилю, может, уделите пару минут? Уверен, после знакомства отмахнуться от сеансов будет уже не так просто. А, миссис Гласс?
Рядом с моим коллегой стоит взрослая женщина: карие глаза скрыты за русыми волосами, но я их все-таки вижу. Бледные, подернутые легкой пеленой усталости, они едва ли могут похвастаться блеском. Потухли они уже давно, быть может, десяток лет назад, а может, в день ее рождения. Многие люди рождаются пустыми.
А вот у стоящей неподалеку девочки глаза горят огнем. О, так я ведь ее знаю: видел однажды на другом конце города – наткнулся посреди многолюдной улицы, где она сверкала, словно солнце в ясный летний день. Девчонка пока еще живая, но искры в ее глазах напоминают сияющие на небесах звезды, кажутся пылающими во тьме ночи кострами. Она всего лишь ребенок, но на ее руках следы от иголок – поднимаются от запястья выше, скрываются под рукавами светлой блузки. Мы не знакомы лично, но однажды она назвала меня по имени.
Хочется узнать, что она такое. Почувствовать. Показать ей нечто по-настоящему прекрасное.
– Здравствуйте, – с долей удивления говорит девочка. – Почему вы все время в перчатках?
– Аманда, не нужно приставать к незнакомым людям, тебе же не пять лет. – Женщина кладет руку девочке на плечо и жестом велит отойти. Поджимает губы. – Простите ее, пожалуйста, она не всегда способна держать себя в руках, но мы над этим работаем. Доктор Салливан говорил, что вы консультант по ментальному здоровью.
– Да. – Я медленно перевожу взгляд на миссис Гласс и киваю. Догадываюсь, что передо мной мать и дочь, и проблемы, скорее всего, именно у дочери, а мать оказалась в медицинском центре постольку-поскольку. Мой коллега Салливан – детский психотерапевт. Как же сложно оказывается сдержать довольную улыбку. – Вам нужны консультации, миссис Гласс?
– Возможно. – Ее ответы уклончивы, она отводит взгляд. – У меня бывают проблемы с алкоголем, но достаточно редко. Доктор Салливан утверждает, будто их стоит купировать, чтобы…
– Чтобы снизить всякое негативное влияние на вашу дочь, – лучезарно и до жути наигранно улыбается Салливан. Пытается потрепать девочку по имени Аманда по волосам, но та уклоняется и прячется за спиной матери. – Ей нужен покой и здоровая атмосфера в доме, иначе проблема лишь усугубится.
До неприличия яркие серые глаза выделяются на бледном лице. У меня не выходит отвести от девчонки взгляд, когда она украдкой смотрит на меня из-за спины матери. Среди десятков, сотен и даже тысяч глаз я ни разу не встречал таких. Помню похожие – в самые последние моменты, у застывших на грани между жизнью и смертью людей, – но и они не идут ни в какое сравнение с этими.
Я едва слышно выдыхаю. Мне нужны эти глаза. Эти искры.
– Думаю, вам стоит прийти ко мне хотя бы на один сеанс, миссис Гласс, – улыбаюсь я, но вовсе не ей. – Если расписание позволит, можете подгадать время: как я понимаю, ваша дочь еще не раз придет к доктору Салливану.
– Отличная идея! – мгновенно оживляется коллега. – Ладно, не смею больше задерживать, доктор Роудс. Миссис Гласс, давайте пройдем к администратору, посмотрим, есть ли у нас хоть одно совпадающее окно.
Они уходят, но девочка еще пару раз оборачивается. Ее губы шевелятся: она бормочет что-то себе под нос, точно так же как и в прошлый раз.
Мечтает ли она о свободе? Я разворачиваюсь на каблуках ботинок и даже не смотрю по сторонам, не заглядываю украдкой в глаза прохожих, когда выхожу на улицу. Желает ли свободы ее уставшая мать с потухшим взглядом? Как же хочется узнать. Прощупать. Проверить.
Я никогда не работал с двумя холстами сразу, но любому художнику рано или поздно становится тесно в рамках одного полотна. Перспектива нового, необычного представления захватывает с головой.
Спустя год я все-таки нашел нечто интересное в этом медицинском центре.
Аманда
03/2016
All the moans that you gasp are only for me
Obey, kneel down, I’m in complete control
Your body says stop while your eyes say go
Discipline, on your knees; I want your soul
Combichrist – I Want Your Blood
Тонкая полоска из черной кожи, блестящее серебряное кольцо и длинная цепь из мелких звеньев. Я несколько дней подряд сдирала украшение с шеи, но оно снова и снова оказывалось на своем законном месте. Так говорит монстр. Казалось бы, нет, я в подобные глупости не верю, только подсознание твердит обратное.
Это не глупости – это правила.
А установленные монстром правила нарушать нельзя. Он записал их на подкорке моего мозга, вбил в голову бесчисленным количеством наказаний – далеко не всегда приятных, полных извращенного удовольствия, – заставил запомнить. Монстру нельзя лгать. Перед ним нельзя грязно ругаться. Во время представления нельзя выглядеть, словно мусорщик.
Рядом с монстром нельзя прятать эмоции.
Одно из правил я запомнила лучше прочих: монстра нужно называть Мастером. Унизительный по своей природе титул подходит ему как нельзя лучше. Периодически срывается с языка против воли уже вот почти месяц, только я до сих пор не могу в это поверить. У него так много значений.
Мастер своего дела – он всегда доводит творения до совершенства. Мастер настоящего искусства – он знает, как, когда и почему должно состояться представление, чтобы задеть сердца зрителей. Мастер – хозяин моей маленькой, сузившейся до одной единственной точки жизни.
Он и есть эта точка.
Я не дура и понимаю, что всего лишь лгу себе. Лгу каждый день, когда смотрю в зеркало и утверждаю, будто ничего не изменилось. Жизнь идет своим чередом, правда? Нет никаких холстов, нет шелестящего над ухом голоса Мастера, – монстра! – как нет и его кошмарных прикосновений. Нет несдержанных попыток стать к нему ближе, воплотить в жизнь десятки, если не сотни снов, что приходили ко мне по ночам несколько лет кряду. Как нет и извращенной любви к боли.
Я задыхалась от удовольствия под ударами розог, когда Мастер наказывал меня, хныкала от желания под бесконечными прикосновениями скальпелей и небольших ножей, которыми он рисовал на мне проклятые цветы, стонала от неспособности терпеть, когда он заламывал мне конечности или вовсе связывал. И я не сопротивлялась. Потому что мне все это нравится, мать его, и я об этом знаю.
И Мастер знает об этом даже лучше. Обо всем.
Меня мелко потряхивает от возмущения, от поселившихся в душе противоречий. Цепляясь пальцами за отвратительный ошейник, я снова сдергиваю его с шеи. Резко, болезненно, едва не порвав кожу в районе небольшой металлической застежки. Унизительно. Я не животное и не рабыня, чтобы позволять играть со мной в подобные игры.
Правда же? Я кручу украшение в руках, смотрю на него то с одной, то с другой стороны и не могу дать ответ даже самой себе. Кольцо и цепочка переливаются в свете люстры.
«Ты не питомец, дорогая. – Голос Мастера звучит в голове, а тон его точно такой же насмешливый и уверенный, какой я слышала в реальности буквально вчера. – Ты мой инструмент, а на любом инструменте рано или поздно появляются метки хозяина».
