И я вовсе не против помочь. Откликнуться на бесконечный поток слов мягкой, до идеала вышколенной улыбкой и задать наводящие вопросы. Вскрыть подобно консервным банкам, даже не пачкая руки. Большинство пациентов меня не интересуют, я работаю здесь лишь по одной причине: мне хочется посмотреть. Посмотреть, насколько глаза покалеченных отличаются от остальных. Есть ли в них те искры, за которыми я отчаянно гонюсь годами, сверкают ли они, когда пациенты выворачивают душу наизнанку, могут ли удовлетворить мою тягу к прекрасному хоть на десятую долю так же сильно, как делает это написание картин.
Так уж вышло, что я психотерапевт, консультант по ментальному здоровью, и в этом медицинском центре работаю уже год. Среди моих пациентов десятки людей, одержимых зависимостями: подобно спичке, они выгорают при жизни или медленно тлеют до самой смерти, добровольно утопают в своих аддикциях или изо всех сил хватаются за последнюю протянутую жизнью соломинку. Я видел самых разных людей, но в них так мало красок.
Как и я, они тянутся к яркости этого мира, стремятся к прекрасному, но путь выбирают иной. Уверен, нет никакого смысла топить себя в красках искусственных – созданных алкоголем, наркотиками и десятками других психотропных стимуляторов, – потому что они не передают настоящих эмоций. Могут подчеркнуть яркость человеческого взгляда, придать ему необходимую форму на один или несколько часов, стать сиюминутным развлечением или разрушить человека до самого основания, но передать настоящую красоту – не могут и не смогут никогда.
Честно говоря, я тоже пользуюсь некоторыми препаратами. Например, тяжелыми транквилизаторами, с помощью которых заставляю холсты надолго застывать в нужной позе. Тщательно выверенные дозы, идеальная смесь нескольких лекарств – они никогда не портят их глаз.
Глаза же моих пациентов зачастую испорчены окончательно.
– Я никогда не хотел даже пробовать, – говорит пациент почти шепотом, но в тишине кабинета его шепот звучит поразительно громко. Эхом отскакивает от светлых стен, от поверхности массивного деревянного стола, легко долетает от одного мягкого кресла до другого. – Это все… Знаете, я не понимаю, как так получилось. Будто раз, и я уже ширнулся, как дернуло. А потом и не остановиться. Столько всего потерял… И ради чего?..
Скотт Мэлоун – наркоман с многолетним стажем, несколько раз был в завязке, но каждый раз возвращался к пагубным привычкам. Человек, неспособный себя контролировать, склонный сваливать на других вину за свои поступки и находить оправдания. В прошлом месяце он наконец-то дал жене развод и остался один: она забрала с собой детей.
Зацепиться в этой истории не за что. В глазах Скотта много лет ничего не отражается – зияющая пустота, готовая поглотить собой все, что еще осталось у него внутри. Утонула ли под гнетом наркотиков душа? Казалась ли она красивой хоть когда-то? Я делаю пометки в блокноте. Нет. По-настоящему красивые глаза потухнуть не могут.
– Наверняка было что-то, что подтолкнуло вас к этому решению, мистер Мэлоун. – Когда я заглядываю в глаза Скотта, он мелко вздрагивает. Мне прекрасно известно, как выглядят мои собственные глаза: я вижу их в зеркале каждый день и понимаю, что таким пустым людям, как Скотт, выдержать мой взгляд сложно. Они видят в нем то, чего лишены сами. Их душит свобода. Сила. Им хочется контроля. – Попытайтесь вспомнить. Мы ведь оба знаем, что ничего не происходит просто так. Может быть, вам все-таки хотелось попробовать?
Хотелось. Я знаю, понимаю и вижу это. Едва заметно улыбаюсь и вновь вынуждаю мистера Мэлоуна вздрогнуть: придется признаться, хочется ему того или нет. Без признания не покинуть мой кабинет, не выбраться из расставленной ловушки.
Глаза Скотта испорчены окончательно, пусты и неинтересны. Его разум – прямая линия без единой загадки, копаться в нем – то же, что добровольно разглядывать детскую мазню, которую некоторые по ошибке зовут искусством. Но этот сеанс – мой личный сорт развлечений на вечер. И я заставлю Скотта балансировать на краю пропасти, позволю ему упасть и в последний момент зацепиться пальцами за самый край. Ему придется зависнуть между всепоглощающим чувством вины и надеждой на лучшее.
Сегодня я стану тем, кто контролирует его лишенную красок жизнь.
– Н-нет. – Мэлоун отводит взгляд и разглядывает сложенные на коленях подрагивающие руки. Яркие переплетения выступающих вен сильно выделяются на бледной коже, выше, у самого локтя, виднеются сходящие на нет желтоватые синяки. Его дрожь усиливается. – Я не мог сам!
Повышенный тон – пока еще не крик – заставляет меня улыбнуться шире.
– В этом нет ничего дурного, мистер Мэлоун. – Я не придаю значения именам, но в курсе, насколько они важны для людей. Так что и к пациентам обращаюсь по имени и не позволяю вежливой улыбке сойти с лица. – Признание – первый шаг к выздоровлению. Или вы хотите сказать, что когда-то вас принудили взяться за иглу?
– Я… – Скотт замолкает и обмякает в кресле, словно теряет оставшиеся в истерзанном организме силы. Подчиняется. – Да, когда-то я сделал это сам. Мне было интересно, казалось, я в любой момент смогу слезть. Вы не представляете, каким ярким становится все вокруг. Настоящим! Стоит только прийти в себя, и ничто в этой жизни уже не привлекает. Она такая серая… Только оказалось, что это ловушка. Слезть-то у меня уже не получилось.
О, я представляю – быть может, куда лучше, чем предполагает бедняга Скотт Мэлоун, – и сам делаю мир ярче. Короткими росчерками инструментов, всеми оттенками красного, удивительно красивыми цветами и продуманными до мелочей композициями.
И от серости собственной жизни Скотту никогда уже не сбежать. Ни с помощью психотропных веществ, ни как-либо иначе – он заперт внутри скучного, до противного серого сознания. В нем нет искры.
– Вот видите, не так это было и сложно, – киваю я, но больше не улыбаюсь. Мой взгляд холоден и уверен, когда я вновь делаю пометки в блокноте. На полях, справа от мелких, идеально ровных букв, тут и там встречаются нарисованные карандашом бутоны паучьих лилий. – У вас есть возможность переступить через свою зависимость, мистер Мэлоун, – вы делали это уже не единожды. Но хотите ли вы этого на самом деле?
В глазах Мэлоуна отражается страх – страх потерять такую привлекательную «яркость», лишиться стимулятора и окончательно превратиться в бессмысленную серую массу, потерять связь с реальностью. В нем бьются две противоположности, совладать с которыми он не в силах. Ему хочется верить, что он в состоянии совместить их в себе, лавировать между двумя такими разными реальностями.
Наивно.
– Нет. – Скотт нервно качает головой из стороны в сторону, запускает пальцы в волосы и ерошит их. Глаза блестят ничуть не хуже, чем у настоящего сумасшедшего, только это их не спасает. – Не хочу. Не хочу, понимаете? Меня в этом ублюдском мире ничего больше не держит, это единственная моя отдушина…
Лечиться ему нужно вовсе не у меня, и я это понимаю. Равно как и то, что на следующий прием Скотт Мэлоун уже не явится. Этот небольшой спектакль, поставленный для него, последний в театральном сезоне.
Надеюсь, когда-нибудь среди пациентов найдется хоть один настоящий. Живой. Способный потянуться к той свободе, которую я так хочу им подарить.
– Тогда зачем вы приходите? – Я откидываюсь на спинку кресла и свожу вместе пальцы рук. Смотрю на слабого, лишенного воли к жизни и сопротивлению Скотта и душу его взглядом. У того нет шанса выбраться из уже захлопнувшейся ловушки. – У вас есть ответы на все вопросы, мистер Мэлоун. Вы свой выбор сделали. И если вам и нужна помощь, то точно не моя.
Скотт лишь нервно посмеивается в ответ. Конечно же, он не ждал согласия, он надеялся, что его до последнего будут держать на плаву: точно так же, как и несколько раз до этого. Взъерошенный, поддавшийся зависимости, он выглядит в какой-то мере счастливым. Жалкое зрелище.
Скотт Мэлоун получил от меня именно то, чего ему хотелось больше всего, и теперь не знает, что с этим делать. Свобода ему чужда, даже искусственная.
