Она шла следом. На кухне она спросила, не принести ли чего-нибудь.
Он покачал головой.
— Нужно сделать пару звонков. Я в порядке, правда. По шкале боли — тройка из десяти.
Её губы сжались.
— Не верю. Ни физически, ни эмоционально, ни — тем более — юридически. Мысль о том, что Страйкер способна обвинить тебя в убийстве, — это одиннадцать из десяти!
Он опёрся о кромку раковины, чтобы не качнуться.
— Не уверен, насколько серьёзно она намерена давить. Уверен в другом: она хочет выдавить меня из дела Слэйда.
Лицо Мадлен стало ещё более скорбным.
— Точно так же, как Сонни Лерман, который выкинул тебя с той горной дороги.
— Возможно. Но это не объясняет, кто и почему пристрелил его. Тут я теряюсь. Очевидно, ниточки держит кто-то другой, а не Сонни. Кто-то, кто подтолкнул его сделать то, что он сделал. Кто-то, кто или следовал за ним туда, где он в меня врезался, или ждал там. Иначе логики не вижу.
По виду Мадлен было понятно: у неё есть вопросы, которые она боится задать.
После натянутой паузы она сменил тему:
— Пообедаем?
Он хотел отказаться — сначала позвонить Джеку Хардвику, обсудить новые обстоятельства, — но передумал. Это не время оставлять Мадлен наедине со страхами.
— Конечно, — сказал он. — Хорошая мысль.
33
Мадлен готовила салат с той сосредоточенностью, с какой гонят посторонние мысли. Поставив миску на стол, так же внимательно разложила тарелки, приборы и салфетки, лишь затем села.
— Ты первый, — сказала она натянутой улыбкой, подвинув к Гурни миску.
Он положил немного салата и кусочек авокадо, но есть не тянуло. Водянистая яичница, сухая булочка и ломтик жёсткой дыни к завтраку в больнице отбили аппетит.
— Надо подумать о подготовке сарая, — произнесла она, глядя сквозь стекло дверей. — Для альпак.
Это застало его врасплох — не только потому, что казалось нелепо далёким от текущего кошмара, но и потому, что о возможной покупке пары альпак не вспоминали уже с весны — с конца дела в Харроу-Хилл.
Они молча ковыряли салат ещё минут десять. Потом Мадлен собралась убирать со стола, а Гурни ушёл в кабинет, закрыв дверь. Ему нужно было поговорить с Хардвиком откровенно — так, чтобы Мадлен не слышала.
Устроился за столом, чтобы уменьшить тупую боль в спине, и набрал.
— Ну и что теперь?
— За рулём второй машины был Сонни Лерман.
— Сын Ленни?
— Да.
— Вот чёрт. И как он объяснит, что пошёл на таран?
— Никак. Он мёртв. Пуля в голову. После того, как вытолкал меня с дороги, кто-то его пристрелил.
— Кто сказал?
— Страйкер. Вчера, в больнице. Она уверяет, что пистолет, из которого его убили, нашли у меня в руке — и следы пороха на мне.
— Как ГСР [213] на тебя попала?
— Я влетел в пень, приложился, вырубился. Полагаю, стрелок ударил Сонни, затем вложил мне пистолет и произвёл второй выстрел, чтобы посадить порох.
Хардвик задумчиво хмыкнул.
— Выходит, «встреча» в Харбейне была лишь способом загнать тебя на пустую дорогу в нужный час.
— Похоже.
— Но ты всё ещё на свободе. Почему?
— Страйкер сказала, что действует медленно — из уважения к моей прошлой службе.
— Ерунда собачья.
— Согласен. Потому и думаю: на месте есть улики, которые не сходятся. Хотелось бы понять, что она знает о машине-таране. И нашла ли группа Магнуссена следы третьего лица.
— Предлагаешь подглядеть в голову Страйкер и в материалы полиции?
— Было бы идеально. И ещё: Магнуссен держал мой телефон — значит, у него есть запись звонка от того, кто назначал встречу. Номер, возможно, анонимный, но у оператора есть сектор вышки. Если он это отследит, мне бы знать, что вышло.
— Ладно, — сказал Хардвик наконец, и в голосе было больше угрозы, чем согласия. — Рискую подпалить последние мосты с местной полицией. Но, чёрт меня дери, Гурни, ты будешь мне должен.
Гурни посидел, глядя в окно кабинета. Снег покрыл высокогорное пастбище. Где-то наверху слышалась знакомая мелодия из любимых струнных пьес Мадлен — она, должно быть, играла на запасной виолончели, оставленной после того, как получила лучшую от музыканта «Глиммергласса», уходившего на пенсию. Он уже объяснил ей, что новую виолончель нельзя забрать из разбитой машины, пока полиция держит автомобиль как улику с места преступления.
День едва начался — а он уже выбит. Решив не потакать сотрясению, он выпрямился, пролистал материалы Слэйда на столе и выбрал стенограмму, намеченную к чтению накануне поездки на Блэкмор.
Интервью с Томасом Казо, начальником Лермана в «Пивном Монстре». Его особенно заинтересовал фрагмент разговора Дерлика с Казо.
Дерлик: — Как бы вы описали поведение Ленни Лермана в период, предшествовавший увольнению?
Т. Казо: — Месяц примерно был как не свой. Замкнутый, угрюмый. А потом — вдруг вдохновлён идеей. Сказал, что эта работа ему больше не нужна. Мол, — чтоб вас, ухожу.
Может, это и пустяк, но «месяц был не в себе» показалось стоящим внимания. Вопрос — кого расспросить? Эдриен переживает шок от гибели Сонни, и, в зависимости от версии полиции, может счесть виновным Гурни — о каком объективном разговоре речь.
Остаётся Казо. Пока Гурни размышлял о тонкостях подхода, взгляд невольно вернулся к завесе метели. Мимо окна стрелой метнулась тёмная птица. Дверь кабинета тихо скрипнула; он обернулся — в проёме стояла Мадлен, с тревогой глядя на него.
— Как ты?
— Нормально, — сказал он, не вполне честно. — Слышал, как ты играешь. Старая виолончель держится?
— Звук так себе.
— Может, через пару дней вернём твою новую.
— А как насчёт машины?
— Зависит от страховщиков. Скорее всего, признают ущерб и выплатят. Надо решить, чем заменим.
Она посмотрела в окно — на снежные вихри, крутящиеся по склону.
— Надеюсь, курятник не занесло.
Он промолчал.
Она повернулась к нему.
— Болит?
— Затекло чуть.
Было не только это — но признавать боль тоже было больно. Боль — значит слабость; в таком он не признавался.
Она взглянула на стол, заваленный папками.
— Ты хоть немного продвинулся, чтобы сказать Эмме своё мнение?
— Сложно сказать. Меня интригует странная связка того, что произошло в домике Слэйда в ноябре, и вчерашнего — на Блэкморе.
— То есть в том, что жертвами стали отец и сын?
— И ещё то, что меня пытаются подставить в убийстве сына — как Слэйда могли подставить в убийстве отца. Шантаж дал Слэйду мотив убрать Ленни, как дорожная атака могла дать мне мотив убрать Сонни. Но приоритеты убийцы мне не ясны. Конечная цель — убить обоих Лерманов? Или они — побочный ущерб в игре по фабрикации вины сначала Слэйда, потом моей?
— Важнее — насколько ты должен быть в этом. Похоже, люди по обе стороны закона хотят, чтобы ты отступил. Я — точно хочу, и чем скорее, тем лучше.
Он пропустил мимо её переадресовку вопроса:
— Я уверен, в пазле не хватает одного кусочка — того, что прояснит все убийства, подставы и прочее.
— Это и есть твоя магия, правда? Недостающая деталь, обещающая объяснить всё — несмотря на риск. А риск — часть притяжения, не так ли?
Он не ответил. Подозревал, что она права. Он не раз смотрел в глаза вооружённым убийцам. Страх в такие моменты обострял восприятие, ускорял рефлексы. Никогда он не чувствовал себя таким живым, как на грани.
— Пойду разгребу снег у курятника, — сказала Мадлен, резко сменив тему, к чему он никак не привыкал. — Пока не занесло.
— Я помогу, — упрямо поднялся он. — Морозный воздух прояснит голову.
Он был уже на полпути к выходу из берлоги, когда зазвонил телефон. На экране — Барстоу. Он остановился и ответил.
— Есть новости, — сказала она. — О твоём кролике.
— Слушаю.
— Чужая ДНК на шерсти деградировала. Надёжно — лишь до уровня класса, так что род или вид не определить. Но класс неожиданен. Рептилии.
