Мунте был высоким, мрачного вида человеком около шестидесяти лет: морщинистое лицо, очки в позолоченной оправе, копна слежавшихся седых волос. Он был крупным мужчиной, но выглядел болезненным. Старомодные манеры, опущенные плечи придавали ему подобострастный, совсем не современный вид. На нем был тщательно выглаженный черный костюм, однако изрядно поношенный. То же впечатление оставляли рубашка с твердым воротничком и черный галстук. Он потирал руки наподобие диккенсовского гробовщика.
– Бернд, – начал он. – Не могу поверить, что это ты… спустя столько лет!
– Мы в самом деле давно не виделись?
– Тогда ты даже не был женат. А теперь, говорят, у тебя двое детей. Или я неправильно понял?
– Ты понял все правильно, – сказал я.
Он стоял возле рабочего стола и смотрел на меня. Я подошел к окну. Рядом проходила Стена. Отсюда проглядывались развалины железнодорожного вокзала Анхальтер. Если бы я поднялся этажом выше, то, вероятно, увидел бы кафе Лейшнера. Я как бы невзначай потрогал распределительную коробку телефонной линии, прикрепленную к оконной раме. Потом взглянул вверх, на соединения проводов электросети.
Он догадался, что меня беспокоило.
– Микрофонов нет. Наш офис постоянно проверяют на наличие таких устройств.
И грустно улыбнулся.
Доктор Мунте выждал, пока я сяду на современной формы пластиковый стул, и вслед за мной опустился в свое кресло.
– Хочешь завязать с работой? – негромко спросил я.
– Времени в запасе у меня осталось мало, – сказал Мунте. Вид у него был спокойный и сосредоточенный.
– К чему такая спешка?
– Ты знаешь отчего, – ответил он. – Один из ваших сотрудников в Лондоне постоянно информирует КГБ. И рано или поздно…
– Но ты на особом счету, – заметил я. – К тебе индивидуальный подход, в отличие от других.
– У КГБ надежный источник информации, – сказал Мунте. – Это, должно быть, один из самых высокопоставленных чиновников в Лондоне.
– В Лондоне хотят, чтобы ты остался на прежнем месте, – настойчиво произнес я. – По меньшей мере года на два.
– Лондон похож на Оливера Твиста. Ему всегда хочется чего-то еще. Значит, ты явился из-за этого? Сказать мне, чтобы я остался?
– Это одна из причин, – признался я.
– Зря теряешь время, Бернд. Но все равно, я рад тебя видеть.
– Они будут настаивать.
– Настаивать? – Он задумался, возможно, над степенью вероятности того, что Лондон силой вынудит его остаться здесь. Одновременно он начал осторожно отрывать перфорированную кромку от блока почтовых марок. – Как они могут вынудить? Если я перестану посылать им информацию, что они могут сделать? Выдать меня? От этого пострадает вся секретная служба.
– Не может быть и речи, чтобы Лондон тебя выдал. И ты это знаешь.
– Ну а какие санкции в таком случае существуют? Как меня принудить?
Почтовые марки у него теперь выглядели очень аккуратно. Мунте принялся комкать полоску, оставшуюся от перфорированного края.
– Ты должен отказаться от мысли перебраться на Запад, – сказал я. – Мне кажется, ты настроен уехать именно туда.
– Этого хочется моей жене. Она мечтает побывать на могиле брата. Его убили во время войны в Тунисе. В детстве они очень дружили. Но если это невозможно, то что поделаешь…
Он развернул перфорированную полоску, потом разгладил ее ладонью.
– А ты мечтаешь повидаться со своим сыном в Сан-Паулу.
Он долго не отвечал, перебирая пальцами оторванную кромку. Казалось, он ни о чем не думал.
– Ты такой же въедливый, как всегда, Бернд. Я должен был догадаться, что ты проследишь, куда идут денежные переводы.
– Холдинговая компания в Люксембурге, она получает деньги из «Байерише Ферайнсбанк» в Мюнхене и переводит их в отделение «Банко Насьональ» в Сан-Паулу – не слишком надежное прикрытие, – заметил я. – Счет этой издательской компании не свидетельствует об активной деятельности и не может никого обмануть.
– Кому еще об этом известно?
Мунте снял латунную крышку с затейливого письменного прибора и заглянул в чернильницу, на дне чернел сухой осадок.
– Я никому об этом не сказал.
– Ценю это, Бернд.
– Ты спас меня в Веймаре, – напомнил я.
– Молод ты был. Нуждался в помощи. Буша они арестовали на следующий же день.
Он снова скатал в комок клейкую полоску и с завидной точностью метнул его в сухую чернильницу. Опустил латунную крышку.
– Это было так давно…
– Его адрес дал им я.
– Это мне известно.
– Кто знал, что бедняга снова вернется домой?
– Я бы поступил так же.
– Только не ты, Бернд. Ты сделан из более прочного материала.
– Поэтому именно меня послали сказать тебе, чтобы ты продолжал работу.
В ответ он даже не улыбнулся. Не поднимая головы, он спросил:
– Предположим, я помог бы тебе найти предателя в Лондоне.
Вот в чем дело… Вот в чем причина всех его сообщений о трудностях в работе. Я молчал. Доктор Мунте ничего не ведал о положении в лондонском Центре. Он знал только Сайлеса, тот был его другом и руководил его работой много лет назад. Да и Сайлес имел теперь весьма относительное касательство к нынешнему руководству делами лондонского Центра. Он-то наверняка не был предателем.
Мунте заговорил снова, продолжая нервно играть письменным прибором:
– Я не могу назвать его имя, но знаю способы и средства, чтобы установить личность. У меня доказательства, какие удовлетворят даже законный суд, если уж в Лондоне решили придерживаться формального курса.
Возможно, он имел в виду Джайлса Трента. Нужно было выяснить, не пытается ли Брамс Четвертый всучить мне то, что у меня уже есть.
– Как ты это сделаешь? Какие у тебя доказательства?
– Ты поможешь мне уехать?
– Одному?
– С женой. Вместе. Только вместе. Мы не можем разлучаться.
Теперь я был уверен, что он собирается рассказать про Джайлса Трента. Любопытно, удалось ли КГБ выяснить, что мы используем того в игре? Но чтобы согласиться помочь Мунте уехать, их данных было недостаточно.
Возможно, он догадался, какого рода мысли бродили у меня в голове.
– Я имею в виду некоего сотрудника, имеющего доступ в лондонский Центр информации, – сказал Мунте. Он наверняка ожидал увидеть мое удивление: не всякий даже краем уха слышал о существовании такого объекта. – Пропуск туда имеет код с пометкой «Автомат».
Я старался сохранять внешнее безразличие. Жестокая истина выявлялась неумолимо. Код с пометкой «Автомат» использовался лишь для узкого круга руководящего состава лондонского Центра. Через компьютерную сеть центра эти специально отобранные сотрудники получали автоматический выход – отсюда название «Автомат» – на банк данных Центрального разведывательного управления США. Если здесь, в Восточном Берлине, получили распечатку агентурных данных с пометкой «Автомат», значит, предательство было масштабным. Речь, таким образом, шла не о Джайлсе Тренте, но о более крупном агенте, который работал напрямую с оперативным отделом.
– Когда ты можешь представить доказательства?
– Сегодня вечером.
– А когда бы ты хотел уехать?
Такой поворот событий менял все. Если Брамс Четвертый способен помочь разоблачению хорошо замаскированного советского агента, Лондон наверняка захочет заполучить Мунте для дачи показаний.
– Ты знаешь, Бернд, каковы женщины. Моей жене наверняка потребуется несколько дней на то, чтобы все это обдумать.
– Полетишь со мной в Лондон завтра. Но прошу уяснить следующее. Если ты не представишь мне бесспорных доказательств, необходимых для поимки советского агента, наша сделка аннулируется.
– Я дам тебе в руки четыре рукописных страницы информации. Устраивает?
– Рукопись? Заведомая липа. Ни один агент не способен на такую глупость, тебе ли не знать.
– Ты так думаешь, Бернд? Иногда, когда человек устал или время позднее, бывает трудно соблюсти необходимые предосторожности. Возможно, виноват офицер КГБ в советском посольстве в Лондоне – направил оригинал вместо того, чтобы перепечатать текст. Или чиновники здесь, в Берлине, которые подшили документ к досье, не подумав. Мне жаль этого агента, Бернд. Я понимаю его чувства.
