– Донесение написано от руки? И никто-ни-кто здесь не обратил на это внимания?
– Многие наши бумаги написаны чернилами. Наше техническое оснащение отстает от Запада. Донесение читается легко, разборчивый почерк – очень аккуратный и с завитушками.
– Из Лондона?
Может быть, это почерк Фионы? Ее никто не мог подставить?
– Я служу в банке. Наши меры предосторожности не слишком изоБретательны. Речь идет об очень интересном, сверхсекретном докладе относительно поддержки фунта стерлингов, предложенной «Бэнк оф Ингланд». Я разобрался в сути только потому, что подобные темы меня всегда интересовали.
– Ты говоришь, достанешь этот доклад к сегодняшнему вечеру?
– Да, я знаю, где он находится.
– Напомни жене: ничего не брать с собой, кроме того, что на ней надето и находится в карманах.
– Мы это обсуждали уже много раз, Бернд.
– Ни друзья, ни родственники не должны вас провожать. Не берите с собой собачек или попугаев, а также альбомов с семейными фотографиями.
– Она это знает, – заверил Мунте.
– От этого не легче, – заметил я. – Не пугай ее, но она должна понять, что рискует жизнью.
– Она не из трусливых, Бернд.
– Очень хорошо.
– Встречаемся в девять часов, мой друг. Ты сможешь найти Дом пионеров в Вюльхайде, возле Кепеника? Отсюда туда двадцать пять минут по надземной дороге. Комната Г-341. Документы будут при мне.
– Найду.
Мунте поднялся, запрокинул голову и вздохнул, как человек, очнувшийся после долгого сна.
– Наконец-то решение принято, – молвил он. – Ты понимаешь, что это для меня значит, Бернд?
– Мне нужно позвонить жене в Лондон, – сказал я. – Если я не даю о себе знать, она начинает беспокоиться. Откуда можно связаться по коду, чтобы никто не подслушивал?
– Вот по этому аппарату. Я звоню на Запад по нескольку раз в день, все нормально. Набери девятку, потом свой номер, – отвечал он. – Такие звонки не контролируются, но регистрируются. Так что будь осторожен, Бернд.
– У нас свой код, – объяснил я. – Разговор на семейные темы. Я упомяну о документе, написанном от руки. Она все поймет.
Глава 24
Пионерский парк являл собой яркий пример того, какое значение придавали отдыху и спорту в Восточной Германии. Две квадратные мили деревьев, кустарников, лужаек превратили в обширный комплекс спортивных стадионов с беговыми дорожками, футбольными полями и атлетическими манежами, душами, плавательными бассейнами и даже специальной трассой для марафонского бега.
Я отыскал главное здание комплекса и вступил в его сверкающий интерьер. Я шел мимо хорошо оборудованных гимнастических залов и огромных зимних бассейнов. В них имелось решительно все: от инструкторов по прыжкам в воду до электрических сушилок для волос.
Комната Г-341 находилась на четвертом этаже, за стеклянной перегородкой. Вначале я заглянул туда сквозь стекло. Небольшое помещение для музыкальных занятий, красиво отделанное разнообразными породами дерева. Четверо пожилых музыкантов исполняли квартет Шуберта «Смерть и девушка».
Доктор Мунте сидел за небольшим фортепьяно, но не играл. С поднятой головой, закрыв глаза, он слушал исполнение квартета.
Неожиданно он встал и сказал:
– Нет, господа, нет! Вы не вкладываете душу…
В этот момент он увидел сквозь стекло меня, однако не подал вида.
– Сегодня мы слишком увлеклись Шубертом. Давайте проверим, хорошо ли вы усвоили «Опус семьдесят семь си-мажор» Гайдна.
Мунте сделал мне знак войти. Он приветствовал меня легким поклоном и официальным рукопожатием. Музыканты разбирали части партитуры.
– Это всего лишь третья наша репетиция, – извиняющимся тоном сказал он.
Один из музыкантов уронил партитуру, пришлось встать на колени, чтобы собрать с пола рассыпавшиеся листы.
– Трудная работа, – заметил я. – Разрешите помочь.
Он замахал руками, отказываясь. Постеснялся?
Мунте начал дирижировать, затем немного понаблюдал за ними и увел меня в соседнюю комнату, попросторнее. Вдоль стены аккуратно выстроились металлические шкафчики для хранения музыкальных инструментов и деревянные – для одежды.
– Ты пропустил «Форель», – сказал Мунте. – Там я играю на фортепьяно.
– Ты раздобыл документ?
Мунте склонил голову, продолжая слушать музыку, доносившуюся из соседней комнаты.
– Первая скрипка уже не та, – с грустью констатировал он. – Ему приходится ходить на процедуры – прогревать суставы пальцев. Боюсь, это не слишком помогает.
– Документ, – настойчиво произнес я. – Ты принес его?
– Нет, – ответил он, – не принес.
– Почему нет?
Прежде чем Мунте успел ответить, дверь одной из смежных комнат распахнулась. Вошел тучный человек, буквально волоча за собой небольшого мальчугана с виолончелью.
– Вот доктор Мунте, – сказал толстяк. – Спроси у него, сынок, сколько часов в день тебе следует заниматься. – Он тут же повернулся к нам и объяснил: – Нужно иметь адское терпение, чтобы заставить этого чертенка заниматься дома. А он мечтает только об американском джазе. Поговорите с ним, доктор Мунте. Скажите, что ему нужно практиковаться… Что он должен играть настоящую, немецкую музыку.
– Если у ребенка отсутствует интерес, он никогда не полюбит музыку, господин Шпенглер. Вероятно, вам следует разрешить ему делать то, что нравится.
– Это так называемое современное воспитание, не так ли? – Толстяк не думал скрывать раздражение, видя, что поддержки со стороны доктора Мунте ожидать не приходится. – Я не верю в него ни на пфенниг. Здесь не Калифорния…
Тут он взглянул на меня и, видимо, догадался: я не из Восточного Берлина. Но все же решив, что я не иностранец, толстяк продолжал:
–Мы же немцы, верно? Здесь не Калифорния – пока что. И пусть Господь охранит нас от всего того, что происходит на Западе. Если я велю сыну научиться играть на виолончели, он выполнит приказ отца. Слышишь, Лотар? Ты будешь играть каждый вечер в течение часа перед тем, как идти гонять мяч с друзьями.
– Да, папочка, – покорно произнес мальчик.
Он крепко держал отца за руку, потом выпустил ее. Отцу понадобилось достать из кармана ключи. Казалось, решительные слова папаши убедили мальчугана.
Толстяк запер виолончель в металлический шкаф. Затем повесил сверху еще висячий замок.
– Ты недостаточно крепок, чтобы гонять в футбол, – громко говорил родитель, когда они выходили. Мальчик снова вцепился в отцовскую руку.
– Тирания для нас, немцев, убедительный аргумент, – мрачно заметил Мунте. – Это всегда приводило к поражению.
– Где документ?
– Папка с ним находится у помощника руководителя экономической комиссии банка.
– Почему? Что, берлинское отделение КГБ уже начало действовать?
– Там обширное досье, Бернд. Он мог взять эту папку в силу других, совершенно объективных причин.
– Завтра ты получишь ее обратно?
– Нужно сначала выяснить в отделе хранения, где папка находится. Потом ты можешь ее взять обычным порядком.
– Ты что же, хочешь, чтобы я ждал, пока ваши коммунисты-бюрократы не соизволят повернуться ко мне передом?
– Я ничего не хочу, – резко ответил Мунте.
Он, видимо, решил, что я отождествляю его с ленивыми коммунистами-бюрократами, и обиделся.
– Завтра где хочешь раздобудь эту папку. Достань этот распроклятый рукописный документ и принеси мне.
– Как я смогу объяснить свое поведение? Досье – даже самое обычное – регистрируется, как «входящее» и «исходящее». Что скажет руководитель экономической комиссии, если помощник доложит, что я самовольно взял папку?
– Плевать! – раздраженно сказал я. Мне хотелось накричать на него, но я сдержался и продолжал спокойно: – Тебя не должно волновать, что подумают о твоем поведении. Пусть оно покажется им подозрительным… Это ведь твоя последняя акция перед побегом.
– Тебе легко говорить, – пробормотал он. – А что, если ты, увидев бумагу, решишь, будто это совсем не то, что тебе требуется? Скажешь мне «спасибо» и позволишь вернуться в офис, чтобы расхлебывать последствия? А сам окажешься снова в Лондоне и доложишь, что я ничего путного не предложил.
