Входная дверь с треском захлопнулась, и теперь голос Рольфа долетел к нам с улицы. Затем шум автомобильных двигателей поглотил его крики.
Лишь после ухода полиции двери квартир начали помалу открываться. Кто-то шепотом задавал вопросы. Ему отвечали еще тише. Так продолжалось несколько минут, потом опять стихло.
– Он правильно себя ведет, – заметил я. – Если арестованный молчит, значит, близок к тому, чтобы признать вину. Крики Рольфа заставят их задуматься. Нам нужно попытаться ему помочь.
– Он кричал не затем, чтобы доказать свою невиновность, – сказал Вернер. – Он хотел предупредить тебя.
– Знаю, – ответил я. – Как знаю и то, что мы едва ли сможем ему помочь.
«Рольф Маузер – первая жертва Фионы? – спросил я сам себя. – И не стану ли я следующей ее жертвой?»
Глава 25
Официально Вернер Фолькман не имел жилья в Восточном Берлине. Однако на Фридрихсхайн, на берегу реки, располагался принадлежавший ему просторный товарный склад. На первом этаже был офис, а наверху четыре комнаты. Вернер превратил их в комфортабельное жилье, с небольшой кухонькой и гостиной. Правила не разрешали там ночевать – без ведома полиции никто не мог позволить гостю остаться на ночь. Однако Вернер зарабатывал иностранную валюту, и потому никто никогда словом не обмолвился о его небольшом «доме».
Вернер отпер массивную дверь склада, пользуясь тремя замысловатыми ключами.
– Время от времени здесь хранятся желанные дары разлагающего Запада, – сказал он, желая объяснить необходимость таких сложных замков. – Холодильники, цветные телевизоры, настоящие – сделанные в Штатах – синие джинсы, электродрели «Блэк энд Деккер»…
– Дрели «Блэк энд Деккер»?
– Они нужны для создания современного комфорта в жилых помещениях. Или, что еще важнее, при оборудовании небольших гнездышек для уик-энда, их гражданам разрешается покупать и продавать на законных основаниях.
Вернер взошел по крутой лестнице и отпер еще одну дверь.
– Много у тебя здесь всякого добра, – удивился я, оглядывая холл, очевидно, недавно декорированный, где висели две акварели в прекрасных рамах. На одной была изображена ню в стиле модерн, на другой – клоун-калека. Я склонился, чтобы рассмотреть получше. Конечно, немецкие экспрессионисты. В их трагическом надрыве есть нечто такое, что трогает душу берлинцев.
– Нольде и Кирхнер, – подсказал Вернер, снимая пальто и вешая его на изящную вешалку красного дерева. – Знаю, что такие вещи тебе не нравятся.
– Но трудно пройти мимо, да, Вернер?
Я оглянулся по сторонам и обнаружил несколько предметов старинной мебели. Вернер всегда был прекрасным интендантом. Еще будучи в школе, он умел доставать американские шоколадные батончики, осколки от танковой брони, военные значки, доски на подшипниках для катания и прочие богатства, усладу всех тогдашних мальчишек.
– По эту сторону Стены на западные марки можно купить все, что угодно. А в подвалах и на чердаках хранятся еще горы сокровищ.
Я повесил шляпу и пальто рядом с одеждой Вернера и пошел за ним в следующую комнату. Она освещалась лунным светом. Вернер выглянул на улицу. За окном текла Шпрее. Неприветливый берег четко просматривался. На фоне неба виднелась сложная конструкция железнодорожного моста, круто оборванного на пути к Западу. Все ржавело теперь здесь, никому не нужное. Еще ближе находилось разрушенное здание фабрики без крыши, напоминая о битве 1945 года. С тех пор к нему не прикасались. С правой стороны над темной поверхностью реки сияла арка огней Обербаумского моста, где находился один из пропускных пограничных пунктов: в этом месте река служила границей между Восточным и Западным секторами.
Вернер резким движением закрыл шторы и зажег настольный свет.
– Нужно выпить, – предложил он.
Я не возражал. Появилась бутылка немецкого бренди и стаканы. Вернер достал из холодильника, стоявшего рядом с большим цветным телевизором, лед и кувшин с водой.
– Верный признак того, что человек живет в одиночестве, – заметил я. – Он держит лед в гостиной. Женатым мужчинам, чтобы взять его для выпивки, приходится идти в кухню.
– Ну, а холостякам?
– Они хранят лед прямо в спальне, – уточнил я.
– У тебя на все готов ответ, – заметил Вернер. – В детстве меня это раздражало.
– Знаю, – ответил я. – Мне уж так на роду написано: сердить людей.
– Да, и Зена на тебя разобиделась, – заметил он.
– Почему ты не сказал, что знаешь, где она находится?
– Чтобы ты подумал, будто у нее роман с Фрэнком Харрингтоном.
– А разве такого не было? – спросил я осторожно.
Я тянул бренди из стакана, напрочь отказавшись разбавлять водой, как настойчиво предлагал Вернер.
– Ты слишком много пьешь. Знаешь об этом?
– Еще бы не знать, об этом постоянно твердит жена.
– Извини, – сказал Вернер. – Я не собирался читать тебе нравоучений. Но сейчас тебе нужна ясная голова.
– От бренди голова у меня только проясняется. Дай-ка еще выпить, – попросил я.
Он подлил и сказал:
– Тот домик в Любарсе – местечко безопасное. Зена тайно собирала материалы для Фрэнка Харрингтона. Она никогда мне не изменяла. Она бы могла больше мне обо всем рассказать, но знает, что я очень не люблю Фрэнка.
– Это она тебе сказала? Что собирала материалы?
– Я уже привез Зену обратно, – продолжал Вернер. – Она все объяснила, и мы начали жизнь сначала. Иногда ведь случается, что между двоими происходит серьезная размолвка. И только после хорошей встряски они начинают понимать друг друга.
– Давай выпьем за тебя, Вернер, – предложил я.
– Знаешь, а ведь именно ты нас опять соединил, – сказал Вернер. – Ты ее сильно напугал.
– Всегда к твоим услугам, Вернер, – отвечал я.
Он улыбнулся, давая понять, что нисколько не удивлен.
– Я сделал так, как ты хотел. Сегодня слетал в Лондон и повидался с Дики. Но все время спешил. Едва успел на обратный рейс.
– Все нормально? На пропускном пункте обошлось без осложнений?
– Хочешь сказать, не было ли хвоста? Видишь ли, восточные немцы не обращают внимания, когда человек едет в Лондон и сразу же обратно. Лондон стал центром черного рынка. Я постоянно мотаюсь туда-сюда. Иначе как бы я устраивал сделки? Ни один банк в Западной Германии не соглашается на совместные операции, если я не привлекаю к делу какой-нибудь перспективный банк в Лондоне или Нью-Йорке.
– Понятно.
– В ГДР позарез требуются западные марки, Берни. Они отчаянно нуждаются в твердой валюте. Они зажаты в тисках между русскими и Западом. Из России им нужна нефть, а от Запада хочется получить передовую технологию. Тиски постоянно сжимаются. Я, конечно, не знаю, что будет здесь через десять лет. И, между прочим, я вернул Лизл все, что у нее одалживал, и даже с процентами.
– Ты какой-то озабоченный, Вернер.
– Здешние люди являются немцами, Берни. Я озабочен тем, что здесь происходит.
– Понятно.
– Не смотри на меня так, – жалобно сказал он.
– Как на тебя не смотреть?
– Твой взгляд мне говорит: «Почему вы, евреи, всегда такие чувствительные?»
– Не будь параноиком, – сказал я. – И что, тебе жалко для меня бренди? Это же не французский коньяк…
Он подвинул ко мне бутылку.
– Я повидался с Дики Крайером, как ты хотел. Он согласился, чтобы я отправил тебя на грузовике завтра. К тому времени ты уже поговорил по телефону с женой, так что Дики сразу утряс это дело. Как только ты окажешься в Западной Германии, мы вывезем и вашего бесценного Брамса Четвертого.
Вернер улыбнулся. Он знал, что Дики послал меня в Берлин уговорить Брамса Четвертого остаться на прежнем месте и продолжать работу.
– Неплохие новости, – заметил я.
– Я вздохну с облегчением, только когда ты вернешься на Запад, – сказал Вернер. – Здесь слишком многие знают тебя в лицо.
– Ну, и если меня и там узнают?
– Будет скверно. Это не детская забава, – сказал Вернер.
Он взял бутылку бренди, закрыл пробкой и поставил обратно в лакированный шкафчик старинной работы с изображением горного пейзажа Китая.
