Шофер говорил с сильнейшим берлинским акцентом. Прежде мне такой не доводилось слышать. Так в старину ломали язык комедианты. Их потомков можно встретить и в наши дни. Они выступают в бродячих кабаре на задних улочках Шарлоттенбурга, рассказывая веселые анекдоты про берлинцев.
– Где сейчас машина? – спросил Вернер.
– Я угнал ее на просеку, – сказал водитель. – Земля там не слишком твердая – из-за этих чертовых проливных дождей на прошлой неделе. Машина тяжелая, так что я увяз, намучаемся, пока выберемся.
– Вот еще один пассажир, – сказал Вернер, указывая головой на фрау Мунте, расположившуюся на заднем сиденье.
– По ней не скажешь, что она тяжелая, – заметил шофер. – Сколько вы тянете, девушка? Килограммов пятьдесят?
Водитель улыбнулся фрау Мунте. В ней, вероятно, было два раза по пятьдесят килограммов, но она предпочла не опровергать.
– Не смущайтесь, – подбодрил ее шофер.
– А где пассажир? – спросил Вернер.
– А, – сказал водитель, – господин профессор… – Он был из тех немцев, которые называли «профессором» любого пожилого, хорошо одетого соотечественника. – Я посоветовал ему пойти на берег озера и выпить кофе в ресторанчике. И предупредил, что, когда у нас будет все готово, за ним придут.
Тут я снова заметил черную «вольво», она приближалась со стороны Мюггельхайма в сопровождении микроавтобуса. Значит, быстро проскочили по автобану, включив свои мигалки, что давало им преимущественное право проезда. А может быть, даже врубили сирену, чтобы освободить для себя центральную полосу.
– Давай сюда профессора, – сказал мне Вернер. – А даму я отвезу к грузовику. Потом вернусь и возьму вас с Мунте.
Я быстро пошел по лесной тропинке в направлении озера и тут вдруг услышал странный звук. Он походил на гул морских волн, откатывающихся по камням. Чем ближе я подходил к ресторану под открытым небом, тем явственнее становился раскат. То, что открылось моему взгляду, оказалось совершенно неожиданным.
В рабочие дни крытый ресторан никого не обслуживал. Зато работал пивной зал на берегу, где толпились сотни подвыпивших граждан – в основном молодые рабочие парни, одетые в рубашки ярких расцветок и грубые матерчатые брюки. На некоторых – пижамы и арабские головные уборы, а многие явились в черных цилиндрах, что куда больше подходило к празднику Вознесения Господня. Женщин ни одной, только мужчины. Длиннейшая очередь стояла к прилавку с надписью «Напитки». Столь же протяженная очередь – к стойке с вывеской «Кофе». Однако там и там продавали только пиво в поллитровых пластмассовых кружках без ручек. Столы завалили десятками таких посудин, вставленных одна в другую. Еще больше их разбросали по цветочным клумбам и утоптанной лысой лужайке.
– Вот это да! – Какой-то подвыпивший гуляка удивился увиденному не меньше меня.
Странный звук, напомнивший о морских волнах, исходил из тысячи глоток. Толпы зевак наблюдали за тем, как в воздух взлетал резиновый мяч. Он поднимался высоко в голубое небо, описывал там дугу, затем снова падал. По нему снова лупили ногами, заставляя в очередной раз взмыть вверх.
Я отыскал Мунте через несколько минут. В силу редкого стечения обстоятельств ему удалось найти свободный стул, и теперь он сидел за столом, на самом берегу озера, где не было толчеи. Других стульев поблизости не обнаруживалось. Персонал пивного зала предусмотрительно унес их в безопасное место. Кажется, Мунте был единственным, кто пил здесь кофе. Я уселся на низкую стенку ограды рядом с ним.
– Время двигаться, – сказал я. – Твоя жена здесь. Все в порядке.
– Я достал то, что тебе нужно, – сообщил Мунте.
– Спасибо, – ответил я. – Я был уверен, что ты это сделаешь.
– В моем отделе половина служащих взяла выходной день. Я свободно вошел в кабинет шефа, отыскал папку и взял необходимое.
– Мне сказали, что тебя навестила полиция.
– Она побывала в моем офисе, – уточнил он. – Я ушел прежде, чем смогли меня обнаружить.
– Они добрались и до Буххольца, – сказал я.
– Я соображал, как мне вас предупредить… И вдруг ко мне на улице подошел незнакомый человек. Он и привез меня сюда.
Мунте запустил руку в карман и извлек коричневый конверт, положив передо мной на стол. Я не спешил брать.
– Открой и посмотри, что там, – предложил он.
– Не стоит, – ответил я.
Неподалеку рассаживался оркестр из шести человек. Музыканты настраивали инструменты, извлекая из них хаотические звуки.
– Ты же собирался взглянуть на почерк, – напомнил Мунте. – И хочешь знать, кто предатель в лондонском Центре.
– Я знаю этого человека.
– Хочешь сказать, что догадываешься.
– Нет. Знаю. Я всегда это знал.
– Беря эти документы в офисе, я рисковал попасть за решетку, – сказал он.
– Мне очень жаль, – посочувствовал я.
Я взял конверт в руки и повертел-покрутил, словно размышляя, что теперь с ним делать. Затем я вернул конверт Мунте.
– Возьми с собой в Лондон, – сказал я. – Отдай Ричарду Крайеру – это такой стройный курчавый парень с обгрызенными ногтями. Предупреди строго-настрого, чтобы никому, кроме него, больше в руки не попало… Теперь пора идти. Кажется, нас и здесь выследила полиция. Та же самая группа, что побывала в Буххольце.
– Моя жена – в безопасности?
Он заволновался и вскочил. В этот самый момент музыканты заиграли застольную.
Я видел, как подъехала полиция. Появился Ленин с бородкой в длинном коричневом кожаном пальто, коричневой кожаной кепке и в очках в металлической оправе. Лицо выглядело напряженно-сосредоточенным, а глаза неразличимы из-за отражения солнца в линзах очков. Рядом шагал саксонский новобранец с побледневшим и напуганно-вопросительным лицом, как у потерявшегося в толпе ребенка. Как правило, в такие группы новичков не брали. Следовательно, подумалось мне, его отец, должно быть, действительно очень влиятельный человек. Четверо полицейских остановились, пораженные, как и я, неожиданным скоплением множества людей.
Музыканты играли очень громко. Настолько, что трудно было разговаривать. Я ухватил Мунте за руку и торопливо потащил его в толпу, где гуляки пытались изобразить групповой танец. Вдруг за Мунте уцепился мускулистый здоровяк с завитыми кончиками усов, одетый в полосатую пижаму поверх обычной одежды. Он сказал:
– Пошли, отец, потанцуем.
– Я тебе не отец, – ответил Мунте.
Я поднялся на цыпочки, высматривая, где полиция. Они все еще не сдвинулись с места, стоя на дальнем краю пивного зала и решая, как отыскать кого нужно в такой толчее. Ленин тронул за плечо старшего в группе и направил его вдоль очереди. Другого отослал обратно, видимо, за подкреплением, оно наверняка дожидалось в микроавтобусе.
Мунте вырвал руку, цепко ухваченную человеком в пижаме.
– Я сирота, у меня нет отца, – печальным голосом произнес здоровяк.
«Сирота» сделал вид, что плачет. Его друзья смеялись, покачиваясь в такт музыке. Я снова схватил Мунте и начал пробиваться вместе с ним сквозь танцующих. Обернувшись, я увидел, что Ленин взбирается на цветочную тумбу, пытаясь оглядеться над головами толпы. Вокруг уже не танцевали. Футбольный мяч скатился вниз по ступенькам, и никто его больше не замечал.
– Ступай прямо в этом направлении, через лес, – сказал я Мунте. – Встретишь широкоплечего человека, примерно моего возраста, в пальто с воротником из мерлушки. Он тебе поможет. Если его не окажется, продолжай идти дальше, пока не увидишь здоровенный грузовик, крытый ярко-желтым брезентом с надписью «Ундерберг». Останови его и садись. Внутри уже будет твоя жена.
– А ты как?
– Я постараюсь задержать полицию.
– Это опасно, Бернд.
– Иди. Не тяни время.
– Спасибо, Бернд, – громко сказал старик.
После Веймара настал мой черед ему помочь.
– Иди спокойно, бежать не нужно, – напутствовал я Мунте. Темный костюм делал его не очень заметным среди деревьев.
Я продвигался вдоль края озера. На мостках появилось несколько человек, они сели в небольшой парусник. Кто-то попытался отдать швартовы, но пьяному не удалось это сделать. На них накричал кто-то из персонала ресторана, но они не обратили внимания.
