– Мальчик и девочка.
– Сын у мужа от Иды – с ним-то он и мечтает увидеться.
Она с каким-то отчаянием двинула большую чашку черного кофе ко мне через стол.
– Сын живет в Сан-Паулу?
– Он – единственный. Вальтер любит его до безумия. Я молюсь в надежде, чтобы муж в нем не разочаровался.
– В каком смысле?
– Прошло уже много лет, – сказала она, видимо, подразумевая, что между людьми возможно охлаждение.
– Сын наверняка испытывает чувство благодарности к отцу, – возразил я. – Вальтер много для него сделал.
– Он отдал сыну все, – заметила она. – Все до последнего пенса, что вы ему платите. Создал ему такую жизнь, которая по праву положена мне.
Она отпила кофе. В ее словах сквозила горечь, но лицо оставалось спокойным.
– Теперь его сын сможет отблагодарить вас обоих.
– Мы для него чужие. Сыну Вальтера такая обуза, как мы, не нужна. А у самого Вальтера нет больше возможности зарабатывать деньги.
– Все обойдется. – Мои слова прозвучали не слишком убедительно.
– Наше присутствие будет напоминать ему о долге перед нами. Он станет возмущаться, затем устыдится своих чувств, но мы будем у него ассоциироваться с его виной. – Она еще отхлебнула кофе. Видно было, что она много об этом передумала. – Я всегда была пессимисткой. А ваша жена пессимистка?
– Чтобы решиться выйти за меня, ей нужно было быть оптимисткой, – сказал я.
– Расскажите, как вы познакомились, – попросила фрау фон Мунте.
Я поведал в общих словах, как мы встретились на вечеринке, и тут же отошел к окну… Помнится, Фиона явилась туда с двумя девицами. Дики Крайер сказал мне, как ее зовут, и я тут же подошел к ней с бутылкой «Сансерре» и двумя бокалами. Играл старый разбитый проигрыватель. Мы танцевали под его хриплую музыку и толковали о нашем хозяине. Он служил в ранге атташе в Форин Офис и отмечал свое назначение в Сингапур.
Фиона тогда работала на Оксфорд-стрит, в какой-то туристической фирме, где ей приходилось печатать письма. Работа временная и должна была закончиться на следующей неделе. Она спросила, не знаю ли я о какой-нибудь по-настоящему интересной работе. У нее неплохое образование, она могла печатать и стенографировать на трех языках. Вначале я думал, она шутит. Дорогой наряд, в каком она явилась на вечеринку, и драгоценности как-то не вязались с тем, что она упорно искала заработка.
– Она сказала, что ей нужна работа, – сказал я вслух.
В это самое время Брет Ранселер подбирал штат для нового проекта. Создавался отдел в Холборне, задача заключалась в обработке информации, поступавшей из берлинского офиса. Нам требовались люди, но Брет решил, что при их отборе мы не станем следовать обычной процедуре найма гражданских служащих. Процедура была слишком длительной и включала заполнение кандидатом бесчисленных анкет, а также собеседования с ним. К тому же гражданские службы направляли к нам кандидатов, в отношении кого Форин Офис уже вынес отрицательное решение.
– Во что она была одета? – поинтересовалась фрау фон Мунте.
– Да так, ничего особенного, – ответил я.
На ней был плотно облегавший фигуру свитер из ангорской шерсти. Мне потом пришлось дважды отдавать в чистку единственный приличный костюм: с трудом удалось избавиться от козьего пуха ее свитера. Я спросил Фиону, где она изучала стенографию и машинопись. В ответ она позволила себе какую-то пошлую шутку, так что сразу стало ясно, что она – выпускница Оксфорда. Я сделал вид, будто не разбираюсь в таких тонкостях. Дики Крайер пытался ее перехватить во время танца. Однако Фиона сказала: разве Дики не видит, что она проводит время с самым интересным мужчиной из всей компании.
– И вы снова встретились? – подсказала фрау фон Мунте.
На следующий же вечер у нас с Фионой состоялось свидание. Я изо всех сил старался найти ей работу. Заманчиво было бы трудиться вместе в одном офисе. Брет Ранселер не хотел брать к себе людей, толком нами не проверенных. Однако, когда выяснилось, что Фиона состояла в родстве с Сайлесом Гонтом, – его в департаменте считали живой легендой, – Брет сквозь зубы дал мне добро, поставив условие, что она будет работать только в моем офисе и у нее не будет доступа к самым важным материалам, а также контактов с нашими людьми в Берлине. Но через несколько лет, благодаря ее старанию и самоотдаче, Фиона начала получать повышение одно за одним, и встал вопрос о ее службе в оперативном отделе.
– Я нашел ей работу, – уточнил я.
– Так, может быть, ей и нужна была работа, а вовсе не вы, – заметила фрау фон Мунте. Она выразительно покачала головой, желая показать мне, что шутит.
– Возможно, что ей нужна была работа, – согласился я.
Стоя у окна, я вдруг заметил двух человек в дальнем конце узкого проезда, что вел прямиком к церкви в Буххольце. Оба одеты в гражданское, но сомнений не возникло: они из Штази. По распоряжению правительства тайная полиция не имела права отпускать усы и бороды, а также носить одежду, в которой их сразу могли определить граждане Восточной Германии. Все понимали, за исключением разве самых наивных, что существовали и другие переодетые полицейские. Распознать их было не так-то просто.
– Фрау фон Мунте, – обратился я к хозяйке деловым тоном, – по проезду, по направлению к нам, идут двое, похожие на шуцманов. Они по очереди проверяют дома.
Я не сводил глаз с непрошенных гостей. Появились еще двое – один незамаскированный – в форме шупо. Позади них двигалась черная машина «вольво». Они тщательно осматривали все дома в проезде. Вдали показался микроавтобус с проблесковым маячком на крыше.
– Четверо полицейских, – уточнил я. – А может, и больше.
Фрау фон Мунте подошла к окну, но встала так, чтобы ее не могли заметить снаружи.
– Что это за полицейские? – спросила она. – Шуцманы?
– О нет, это те, которые ездят на «вольво», – пояснил я.
Твердой валюты в ГДР недоставало, поэтому импортные автомобили могли быть только у высокопоставленных чиновников и у спецподразделений.
– Что будем делать?
Фрау фон Мунте не обнаруживала признаков страха. Будучи замужем за шпионом несколько десятков лет, она наверняка неоднократно попадала в подобные неприятные истории.
– Принесите из теплицы два ящика рассады, – сказал я. – Мне нужно будет отойти, но мы уедем вместе.
– Куда отойти?
– Взглянуть на свою машину.
– Нам не миновать их.
– В любом случае нам с ними не разминуться. Придется двигать напролом.
Она напялила на голову какую-то немыслимую фетровую шляпу и закрепила ее бельевыми прищепками. Начала что-то искать глазами. Видимо, ей хотелось взять с собой многое, но ограничилась тем, что достала из-под кровати меховое пальто. В таком наряде и направилась в теплицу. Вскоре вернулась с ящиком гвоздичной рассады и отдала его мне. Другой понесла сама. Когда мы вышли из домика, я улыбнулся соседу, загоравшему перед своим «замком». Он прикрыл глаза и притворился, будто дремлет. Я вышел на улицу вслед за фрау фон Мунте и тщательно закрыл калитку. Мы пошли навстречу полицейским.
Они методически осматривали дома по обе стороны проезда. Работали в паре: один заходил в сад и стучал в дверь домика, второй проверял участок. Водитель «вольво» стоял на стреме, готовый стрелять в каждого, кто попытается бежать. На заднем сиденье машины находился еще один человек. Я узнал Ленина – старшего офицера этой группы. Той, что арестовала Рольфа Маузера. Развалясь на сиденье, Ленин отмечал в папке с бумагами адреса и фамилии владельцев садовых участков.
– Кто вы и куда идете? – остановил нас один, когда мы приблизились. Передо мной снова был он – молодой шупо с саксонским акцентом. Он придерживал кусты по бокам проезда, чтобы они не царапали кузов «вольво».
– Не ваше дело, молодой человек, – сказала фрау Мунте.
Вид ее был несуразен. Она стояла посреди проезда, освещенная солнцем, держа в руках рассаду, одетая в меховое пальто и шляпу, похожую больше на помойное ведро.
– Вы здесь живете?
