Внутри меня поднимается горячая волна, снова резкой болью отдается рана в животе. Крепче сжимаю в пальцах письмо.
Его зовут Кай. Думаю, я могу назвать его другом. Мы познакомились на собрании городского совета. Такой славный мальчик. В общем, он заглядывает, чтобы помочь по дому, и, прежде чем уходит, мы частенько выпиваем по бокалу вина. Иногда он остается, ночует в твоей спальне. В первый раз я ему сказала, что твоя старая кровать наверняка маловата для взрослого мужчины, но он сказал, что сойдет.
Не в силах читать дальше, просто тупо смотрю на письмо. Тот, кто так аккуратно застелил мою детскую постель к моему приезду… Это был он.
У меня начинается дикая изжога.
А теперь мне пора спать. Я действительно очень устала. Кай только что ушел, а от вина клонит в сон. Милая моя девочка, я люблю тебя. Жаль, что я так редко это тебе говорила.
Проверяю дату на письме. Десятое ноября. День ее смерти.
От ужаса кровь стынет в жилах.
От вина клонит в сон.
Кай даже сейчас, когда его тело разлагается где-то на дне Ла-Манша, в двухстах милях отсюда, умудрился сделать мне больно.
Он словно говорит: «Видишь, Бек, я все еще у тебя в голове, да, я внутри тебя, я спал в твоей постели, я отравил твою мать, и ничего тебе с этим не сделать».
Комната как будто накреняется.
– О господи… О боже…
Вдруг вспоминаю, что Кай сказал мне в коридоре своего дома на прошлой неделе. Он сказал, что знал, что я вернусь, потому что все в конце концов возвращаются. Я тогда подумала, что он просто болтает, говорит всякие банальности, первое, что приходит в голову. Но это не было пустой болтовней. Он знал, что я приеду в Хэвипорт, потому что убил мою мать. Знал, что после ее смерти мне, естественно, надо будет уладить массу вопросов, потому что я ее ближайшая родственница. Он расставил ловушку, и я легко в нее попалась.
Вспоминаю, как он прижимал меня полуобнаженную к стене, как его пальцы скользили по внутренней стороне моего бедра, а он шептал мне на ухо: «Бек, у тебя больше никого нет».
Голова идет кругом. Могла ли я все это как-то предотвратить? Если бы заказала билет на поезд на неделю раньше, она бы все еще была жива?
Ближе меня у тебя никого нет, я – твоя семья.
Вообще, на подсознательном уровне я всегда считала, что мама не способна покончить с собой, это просто не в ее характере, а он у нее был истинно английский, то есть сдержанный, да и элементарно воспитание бы не позволило.
Я же не прислушивалась к своей интуиции, а теперь уже слишком поздно, потому что нельзя обвинить мертвеца в преступлении, нельзя подвергнуть труп наказанию. Некого мне винить и наказывать, кроме самой себя.
Отбросив письмо, встаю из-за стола и подхожу к буфету, где, я точно это знаю, за упаковкой спагетти спрятана бутылка дешевого джина.
Но потом вспоминаю, как Сэм Гастингс в «Рекерс армс» покачивал зажатой в руке «розочкой» от бутылки из-под сидра. И сладкий привкус рома, который я пила в ту ночь, когда решила сразиться с бойлером и была уверена, что слышу в пустом доме чей-то смех. Как упивалась «Мальбеком» в молодости, как опрокидывала шоты текилы у Кая. И бокал вина, который убил мою мать.
Надо с этим заканчивать. Нельзя продолжать пить, лишь бы только уснуть.
Оперевшись руками на стол, смотрю на письмо матери и представляю ее искаженное от отчаяния лицо.
Милая моя девочка, я люблю тебя. Жаль, что я так редко это тебе говорила.
Соленые слезы щиплют глаза.
Мне тоже жаль, мама.
Январь
38
Если налегке, то до Паддингтона я всегда иду пешком. От Ноттинг-Хилла до вокзала всего двадцать минут хода, к тому же можно выбрать маршрут по боковым зеленым и чистым улочкам.
Да и всегда полезно сжечь излишки энергии. Я с декабря веду трезвый образ жизни, как следствие, сплю по ночам и просыпаюсь с ясной головой и желанием заниматься спортом, а ходьба придает целеустремленности и помогает думать.
Прошло пять недель с того вечера, когда я прочитала письмо от матери. После я несколько часов просидела в темноте, от вина еще шумело в голове, а ее слова нависали надо мной, словно тени на потолке.
Никогда не прощу себя за то, что молчала.
За бездействие…
Со временем стало все труднее игнорировать правду, а правда заключалась в том, что моя история не обо мне, она о моей матери, о Пейдж и Сэме Гастингс, о маленьком провинциальном городе, который предпочел комфортную ложь уродливой правде.
Мне далеко не приятна мысль о том, что, передав свои воспоминания издательству, я поделюсь с миром своими самыми сокровенными секретами, но, если это единственный способ положить всему этому конец, так тому и быть. Возможно, я единственная, кто может призвать отца к ответу за все, что он совершил.
В общем, в итоге я перезвонила Говарду и извинилась за то, что сорвалась в наш прошлый разговор. Он немного поворчал, а потом пообещал больше не рекламировать мою работу, предварительно со мной не посоветовавшись, ну и закончилось все тем, что он отвел меня в Чайна-таун отведать хрустящей утки.
После я на неделю заперлась в квартире: редактировала уже написанное, набрасывала новые эпизоды и примиряла себя с мыслью, что однажды это смогут прочитать незнакомые мне люди.
Закончив с работой, сделала несколько звонков и стала ждать. Ближе к уик-энду «Шепард паблишинг» купили «Спящие в темноте», мои откровенные детские воспоминания (я уже свыклась с тем, что так называют эту мою работу).
Новость быстро разлетелась, мое имя впервые за несколько лет замелькало в издательской прессе, и со мной вышли на связь люди, о существовании которых я уже успела забыть.
Меня стали приглашать на вечеринки, презентации и открытие книжных магазинов, я даже посетила некоторые из этих мероприятий, где упивалась исключительно коктейлем «лайм с содовой».
В остальное время я работаю над рукописью, превращаю спутанный поток сознания в читабельную книгу. Мэгги оказалась редактором моей мечты, она жесткая и в то же время очень оптимистичная, у нее острый ум, и она всегда говорит, что думает. Такого рода книгу очень тяжело писать, но, с другой стороны, иначе и быть не могло. Я решила посвятить ее своей матери.
Прежде чем подписать контракт, я позвонила Надии. Рассказала ей все о Кае, о Линн, об отце и пообещала, что не соглашусь на публикацию, не предам огласке всю правду, пока не получу ее одобрение. И можете мне поверить, я бы сдержала данное обещание.
– Хороший сегодня выдался день, – сказала мне Надия морозным утром, когда я впервые после всех событий приехала в Хэвипорт.
Мы стояли на подъездной дорожке к Чарнел-хаусу, обе в касках и жилетах со светоотражающими полосками и наблюдали за тем, как мускулистые рабочие разгребают обугленные завалы в кабинете моего отца.
– Люблю начинать новые проекты, старт дарит предвкушение.
– Мы еще сделаем из вас члена ордена Британской империи, – сказала я, и Надия понимающе рассмеялась, пока двое строителей тяжело опускали отцовский картотечный шкаф в контейнер для мусора. – Так быстро все происходит, даже не верится.
– Ну, как вы знаете, я не слоняюсь без дела по городу. Но какое-то время я все же сомневалась в том, что эта идея может быть реализована. Новости о вашем отце… Это было неожиданно, и я не была уверена в том, как люди на такое отреагируют, – призналась, поглядывая на дом, Надия. – Мы все обсудили на городском собрании. Без этого мы, как община, не могли обойтись.
А я вспомнила городское собрание, на котором сама присутствовала месяц назад, то, как люди смотрели на меня поверх своих чашек с чаем, какая напряженная была атмосфера и как быстро все скатилось до банальной свары.
– Я бы не удивилась, если бы сегодня утром увидела на стоянке у станции свое горящее чучело.
Надия подняла указательный палец – характерный для нее жест, который не дает забыть о том, что она юрист, и улыбнулась.
