Однако как нейробиолог я знал, что антидепрессанты изменяют химические процессы головного мозга. А как терапевт я понимал, что слезать с них бывает непросто. Я убеждался в этом множество раз на примере моих пациентов.
Поддержание функциональности головного мозга требует удивительной физиологической эквилибристики. По сути дела, наша способность функционировать, наше сознание и наши настроения целиком и полностью зависят от простых аминокислот, управляющих сложными процессами взаимодействия миллиардов нервных клеток человеческого организма. Это так называемые нейротрансмиттеры, которые обеспечивают передачу сообщений от одного нейрона к другому через синапсы. Нейротрансмиттеры – мессенджеры нервной системы, позволяющие головному мозгу и организму коммуницировать. Одни из них предназначены для передачи нервного возбуждения, а другие для его подавления. Подобно включающимся и отключающимся компьютерным микросхемам, наши нейроны скачут между этими противоположными состояниями возбуждения и торможения. Это простой бинарный код и в то же время сложнейшее явление природы.
Одним из самых известных (и неверно понимаемых) нейротрансмиттеров является серотонин. Он помогает регулировать такие жизненные функции, как сон, зрение и болевые ощущения, но предметом фармацевтических исследований последних десятилетий он стал благодаря связи с ощущениями благополучия и счастья. Психотропные средства для борьбы с депрессией, избирательно повышающие уровень серотонина в головном мозге, разрабатывались с начала 1970-х годов. Первым из таких селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС) стал прозак, поступивший в оборот в 1986 году. В наши дни какой-то вид СИОЗС ежедневно принимает каждый шестой американец [242], и в подавляющем большинстве эти люди почти не испытывают вредных побочных эффектов.
Обычно серотонин распадается сразу после того, как выполняет свою главную работу – стимуляцию соседнего нейрона. Поскольку СИОЗС препятствует этому распаду и способствует накоплению дополнительных количеств серотонина, психическое состояние человека улучшается.
Однако все не так просто, как может показаться.
Дело в том, что изменение синаптических концентраций нейротрансмиттеров может быть палкой о двух концах. Нервные клетки обязаны включаться и выключаться очень быстро, чтобы не выгорать. Именно поэтому так опасны психостимуляторы: производя избыточные количества дофамина, другого возбуждающего нейротрансмиттера, они подавляют способность клеток к саморегуляции и могут даже разрушать их. При излишней стимуляции нейронов чувство любви и ощущение благополучия могут превратиться в агрессию и тревожность.
Аномально высокий уровень нейротрансмиттеров может оказаться губительным. В то же время нет ничего хорошего и в низких уровнях серотонина и дофамина, как бывает при болезни Паркинсона и некоторых формах деменции. Химия нервных процессов – тонкий баланс. Несмотря на замечательные успехи нейробиологии, управление им с помощью лекарств не является точной наукой, и в этом плане мы остаемся пещерными людьми с самыми незамысловатыми инструментами.
В моей практике я наблюдал весь спектр клинических реакций на психотропные вещества. Я видел, как некоторые препараты ряда СИОЗС избавляют людей от глубочайших депрессий, но в то же время – как они усугубляют тревожность, бессонницу, возбуждение, маниакальные эпизоды и даже суицидальные мысли.
Прекращение приема этих препаратов порождает другие проблемы. Изначально СИОЗС не предназначались [243] для долгосрочного применения. В ходе клинических испытаний предполагалось, что пациенты будут принимать их от трех месяцев до полугода. В наши дни пациенты принимают их годами и даже десятилетиями, опасаясь появления синдрома отмены.
Изменения в сознании человека научными способами чреваты непредсказуемыми последствиями, поскольку у любого головного мозга есть уникальные особенности. У каждого человека есть собственный порог реактивности, ухода в депрессию или приступа паники. Невозможно подходить с едиными измерениями к самым сложно устроенным живым существам, которых когда-либо знала история этой планеты. Именно различия в наших головах делают нас такими блистательными, человечными и в то же время такими несовершенными.
Была ли у преступления другого доктора Гилмера медицинская причина? Похоже, Винс так и считал. Я нагуглил видеозапись местного телеканала, на которой он говорит вскоре после своего ареста: «У меня плохо с головой. Мне нужна помощь!» В одной из статей о суде [244] над ним я узнал, что Винс собирал научные комментарии об отмене серотонина.
Однако свои мысли он выражал как-то странно. Судя по статьям, на суде Винс Гилмер никогда не прибегал к медицинской терминологии. Он ни разу не сказал, что у него синдром отмены серотонина. Он просто говорил «серотониновый мозг», как будто все должны были понимать, о чем он. Он не говорил, что психоз был вызван прекращением ежедневного приема ципралекса. Вместо этого он рассказывал, что его «накрыло воинственностью».
Насколько я понял, Винс не вызвал на судебное заседание свидетеля-эксперта, который мог бы подтвердить его версию. Более того, я выяснил, что он уволил своего адвоката и пытался защищать себя самостоятельно.
Почему?
Чем дольше я всматривался в фотографию другого доктора Гилмера за решеткой, тем больше вопросов у меня появлялось. Говорил ли он правду о состоянии своего мозга? Может ли прекращение приема ципралекса сделать человека агрессивным? Или же в данном случае СИОЗС использовался в качестве удобной уловки в целях минимизации ответственности за содеянное? А если ципралекс тут ни при чем, то что это было? Что могло толкнуть всеми любимого доброго человека на зверское убийство?
Подоплеку всех этих дилемм составлял тот самый вопрос, который не давал мне покоя со дня знакомства с господином Беррисом в смотровой: «В безопасности ли я?»
В ту ночь, после многочасового изучения научной литературы о СИОЗС и историй о связанных с ними актах насилия, мне приснился сон. Я присматриваю за группой детей в долгой поездке. Мы пересекаем пустыню в стареньком пикапе. Всем нам известно, что где-то в этих местах бродит вооруженный Винс Гилмер. Моя задача – обеспечить нашу безопасность.
Он не в тюрьме, как и предупреждал меня Беррис. Но и не на свободе. За ним охотятся представители власти.
А он охотится на нас.
Ночью я охраняю детей, спящих в кузове пикапа. Я слышу звук шагов, потом щелчок предохранителя. Потом я вижу его – из темноты материализуется другой доктор Гилмер с автоматом в руках.
Я в ужасе, волосы на голове стоят дыбом. Реакция «бей или беги» говорит мне: спасайся, спасайся, спасайся.
Но я не делаю этого. Я встаю перед спящими детьми.
Мы с Винсом стоим лицом к лицу. Он крупнее, чем я думал.
– Этому нужно положить конец. Пора, – говорю я.
– Знаю.
Потом он поднимает автомат.
Пикап наполняется криками детей, и в этот момент звонит будильник. На часах шесть утра.
6
Письмо
Весной 2011 года Сара Кениг впервые попросила меня об интервью для радиопрограммы «Настоящая Америка».
Она сказала, что узнала обо мне от моего кузена Джонатана Миллера, ее старого знакомого из Уинстон-Сейлема, и думает, что этот сюжет отлично подойдет для пятнадцатиминутной рубрики о совпадениях. Короткая нетривиальная история с оттенком гротеска.
Когда она позвонила, я был на заседании кафедры. После того ночного кошмара с участием Винса моя паранойя развернулась по полной. Я то и дело проверял замки и по нескольку раз за ночь заглядывал к моим спящим детям. Я был взвинчен, встревожен и с трудом сосредотачивался на работе. По этим причинам меньше всего на свете мне хотелось, чтобы пытливый репортер покопалась в моей жизни и сделала передачу, которую услышат миллионы людей.
