Между тем Винс провел почти десять лет в тюрьме строгого режима, демонстрируя симптомы, которым никто не верил. Он сидел в одиночке, лишенный даже самых элементарных психиатрических лекарств. Долгие годы он изнемогал от своей смертельной болезни, получая в виде помощи от силы ибупрофен, и все это потому, что у него не было ни единого защитника, кроме его матери.
Глория любила его, но не была ни врачом, ни юристом. В борьбе с пенитенциарной системой она чувствовала себя побежденной и обессиленной. Однажды она сказала мне: «Раз туда попал, уже не выйдешь».
Я понимал, что, как это ни печально, ситуация Винса давала наглядное представление о бедственном положении большинства заключенных в нашей стране. Что еще недополучают люди за решеткой, если крупнейшая в Вирджинии тюрьма Уолленс-Ридж не может позволить себе штатного психиатра? Как такое возможно, если на содержание этой тюрьмы уходят огромные суммы из кармана налогоплательщиков, а не меньше половины узников наверняка страдают теми или иными психическими расстройствами?
Пошатнувшееся здоровье моего отца пролило свет на печальную правду об эмоционально надломленной и неблагополучной семье Винса. Я сам – дитя развода, но никогда не сомневался в том, что оба моих родителя позаботятся обо мне и всегда обеспечат домашним теплом и уютом. Я очень волновался по поводу болезни отца. Но это волнение было результатом десятилетий любви и доверия. Я знал, что он всегда окажет мне поддержку, если потребуется.
А разве у Винса было что-то подобное? Каково это было – расти с таким жестоким, непредсказуемым и извращенным отцом, как Долтон?
Я не мог себе это представить. Впрочем, даже после всего этого Винс чувствовал обязанность заботиться о человеке, который нанес ему самую тяжелую психологическую травму. Он приютил его у себя дома, когда все остальные родственники отказались это сделать. Он хотел переселить его в дом престарелых неподалеку. А в ночь, когда все изменилось, он приблизил его к себе еще больше.
Что-то происходило тем вечером, что-то таинственное и жестокое. Что-то ужасное. И вопреки всему этому, Винс все еще питал любовь сына к отцу.
И это надрывало мне сердце.
Пока отец дожидался операции, мы с Сарой записали последний фрагмент для передачи «Настоящая Америка». Аудиозапись велась в кабинете моего брата Нэйта – он был штатным юристом Университета Вандербильта в Нэшвилле, поэтому я мог забегать к нему в кампус во время коротких перерывов. Казалось невероятным, что я стараюсь донести простым языком, что творится в голове тяжелобольного человека и как выглядят перспектива Винса на ближайшие годы, а буквально в полумиле отсюда мой отец лежит на больничной койке в ожидании своей участи.
Мы с Сарой только что обсудили с доктором Энгликером его впечатления от рассказа Винсу о болезни Хантингтона.
– Я волновался, потому что такой диагноз, в общем-то, смертный приговор, – сказал он. – Но, к моему большому удивлению и облегчению, он воспринял это очень хорошо.
– Почему, как вы думаете? – спросила Сара.
– Ну, наверное, это понятно. Он ведь уже очень давно пытался доказывать, что с ним что-то неладно. Но никто не обращал на это ни малейшего внимания. Думали «да ну, все это симуляция, он прикидывается», а в итоге оказалось, что это не так, объяснил Энгликер.
– У меня это просто не укладывается в голове. Ведь после двух встреч с ним было очевидно, что у него какое-то неврологическое заболевание, – продолжил я. – Что-то было явно не так. И мне очень трудно представить, что на это не обратили внимания при неоднократных обследованиях.
– Мы обязаны слушать, – проговорил доктор Энгликер. – Но я заметил, что часто люди не прислушиваются к тому, что говорят больные. Вообще никак. У них есть заранее составленное представление о том, что не так, и на этом все. Порой они бывают таким же жесткими, как пенитенциарная система, в которой они работают. У них есть стереотипное мнение о том, что представляет собой заключенный, и за его рамки они не выйдут ни на шаг.
– Вы считаете, что именно так и происходило в случае Винса? – уточнила Сара.
– Боюсь, что да. И это поистине чудовищно, – ответил доктор Энгликер. – Меня просто поражает его ситуация. На мой взгляд, это вопиющий скандал. Его ни в коем случае нельзя было сажать в тюрьму.
Мы с Сарой назначили телефонный разговор с Винсом на следующий день после операции моего папы.
– Мне все же очень любопытно, как он переваривает это, – проговорила Сара. – Как ты думаешь, что он скажет? И что он собирается делать?
– Не знаю, – ответил я, открыв и закрыв верхний ящик письменного стола брата. В нем не было ничего, что могло бы мне понадобиться. Просто я нервничал. Отец сказал мне, что его ужасает предстоящая операция со вскрытием грудной клетки нараспашку. Будучи капелланом, он много лет помогал людям смириться с неизбежностью конца, но по-настоящему понял их ужас только теперь, когда должен был лечь на операционный стол. «Все будет нормально», – сказал он мне. Но в его глазах был испуг, он понимал, что может умереть. Всю вторую половину дня перед моим мысленным взором стояло его лицо, даже когда мы с Сарой заканчивали записывать наш фрагмент.
– Завтра поговорим, Бенджамин. И, кстати, вот еще что, – сказала Сара.
– Что?
– Пожелай своему папе удачи – от меня.
Операция отца длилась восемь часов и прошла без каких бы то ни было проблем. К его приезду из операционной в палате собралась вся семья. В этой палате отцу предстояло восстанавливаться примерно дней пять. Я обнял мою мачеху Джо. Как медсестра она понимала, что это только начало долгого пути. Пообещав, что вернусь попозже и останусь с папой на ночь, я отправился в офис брата на запись телефонного разговора с Винсом.
Мы с Сарой договорились, что позвоним в Мэрион одновременно, а Винс подключится к нам с тюремного телефона. Таким образом у нас получится своего рода конференц-звонок на троих, а запись сделает Сара.
Когда в назначенное время я набрал номер, Сара уже была на связи. Мы поприветствовали друг друга и дождались характерного сигнала о том, что к нам присоединился Винс. Потом я услышал его дрожащий голос:
– Добрый день, Бенджамин.
– Как вы, доктор Гилмер?
– Странно как-то, мне стало настолько лучше, что это уже не смешно. Я в самом деле, ну, то есть я хочу сказать, что сейчас я уже почти в норме.
Я понимал, что это невозможно, но его голос окреп, настроение повысилось, и он смеялся. До этого мы с Сарой и не представляли, что он способен смеяться. Он звучал, как совершенно другой человек – речь стала быстрее, понятнее и свободнее.
Я сказал, что очень рад узнать, что ему лучше.
– Моим мозгам легчает. После всех этих лет в аду, получить диагноз ДНК, с которым не поспоришь, это вообще чудо какое-то. И это все к лучшему, – произнес Винс.
– Понимаю, диагноз страшный… – начал было я.
– Меня он не пугает. Для меня это… это облегчение.
Я удивился такой позитивной реакции Винса. Мне показалось, что он не осознал всей серьезности ситуации, и объяснил, что болезнь Хантингтона неизлечима и возможна только симптоматическая терапия вроде назначения антидепрессантов. Объяснил, что на самом деле течение этой болезни не переломит ничто. Головной мозг уже поврежден, и его состояние может только ухудшаться.
Но Винс не захотел обсуждать эту тему. Он постоянно переводил разговор на нашу общую любовь к медицине, наших общих пациентов и наше общее увлечение природой. Немного позже, когда Сара принялась рассказывать Винсу, что радиопередачу услышат люди во всех уголках страны, до меня дошло. Не то чтобы он не понимал всей тяжести своего диагноза. Он очень хорошо осознавал это. А хорошее настроение у него потому, что ему наконец поверили, и не только поверили, но еще и смогли доказать, что у него действительно неладно с мозгом.
Винс знал это и так, возможно, на протяжении всей жизни. У него всегда было затаенное чувство, что что-то неправильно. Он понимал, что импульсивен и подвержен тревожности, но так и не сумел выявить причину. Он инстинктивно понимал, что не хочет детей, но так и не разобрался почему. Только ли потому, что опасался превратиться в абьюзера вроде своего отца? А может быть, боялся передать в своих генах что-то еще? Может быть, каким-то образом догадывался о своей наследственности?
